Святая грязь
Дом пахнет старостью и затхлой водой. Нина снимает пальто, не глядя на дочь, идёт на кухню, зажигает свечу перед иконой. Кэрри стоит в прихожей, всё ещё держась за горячую щёку.
—Иди сюда, —голос матери ровный, как натянутая струна.
Кэрри подходит на ватных ногах. Нина берёт её за плечи —сильно, почти до боли —и разворачивает лицом к образам. В углу мерцает лампадка, пахнет воском.
— Молись, —говорит Нина. — Проси прощения за свою грязь. Ты осквернила себя, Кэрри.Думала, я не пойму? Ты отдала свою невинность кому-то, а теперь Господь наказал тебя кровью.
—Мама, нет! — всхлипывает Кэрри. — Это не то! Учительница сказала, это просто... у всех девочек бывает...
— Молчи! — Нина сжимает её плечи так, что кости хрустят. — Ты смеешь перечить Слову Божьему? Кровь бывает только от греха. Ты лжёшь, как твой отец. На колени!ОН ВЗЯЛ МЕНЯ СИЛОЙ!СИЛОЙ!и..мне...мне ЭТО ПОНРАВИЛОСЬ ПРОСТИ ГОСПОДИ
Кэрри.падает на колени перед иконой. Пол холодный, кафель впивается в коленки. Она шепчет:
— Прости меня, Господи. Прости... я не знала... я не хотела...
Но Нина не слушает. Она берёт дочь под локоть, тащит в коридор, открывает дверцу чулана. Там темно и пахнет пылью и старыми вещами.
— Будешь сидеть здесь, пока не поймёшь, что значит чистота, — бросает Нина. — И не смей выходить, пока я не скажу.
Дверь захлопывается. Кэрри прижимается спиной к жёстким полкам, сжимается в комок, и слёзы текут сами собой — тихо, без всхлипов. Она не знает, сколько пробудет здесь. Может, до утра. Может, дольше.
Утром она идёт в школу, как всегда — тихая, бледная, с потухшим взглядом. Синяк от маминой руки на щеке она прячет под волосами. В коридоре люминесцентный свет разрезает глаза, и она почти доходит до класса, когда слышит голос за спиной:
— Эй, Кэрри Уайт!Свинья!
Каролина. А с ней — весь класс девиц, включая Амину. Каролина подходит, преграждая путь. Её лицо перекошено злобой.
— Ты, тварь, — шипит она. — Это ты всё подстроила, да? Подговорила эту жирную Вики, чтобы нас не пустили на балл, да? Ну, чего молчишь?
Кэрри отступает к стене и шепчет:
— Я ничего не делала... Я не говорила...
— Врёшь! — Каролина бьёт ладонью по стене у головы Кэрри. — Балл — это всё! Всё, что у нас было, — и ты это испортила!
Остальные девочки окружают её. Кто-то дёргает за волосы, кто-то толкает. Кэрри закрывает голову руками, как вчера в раздевалке.
— Прекратите, — тихо говорит она. — Пожалуйста...
Но вдруг Амина смеётся. Громко, почти истерично. Она подходит ближе и говорит:
— Заткнись, Кэрри. Ты думала, я на твоей стороне? Вчера меня просто как подменили
. На самом деле ты жалкая.
Она замахивается и даёт Кэрри пощёчину — прямо по синяку, оставленному матерью. Удар отдаётся в висках, мир плывёт. Девочки визжат, смеются, сыплются на неё удары, дёргают за рюкзак, и Кэрри падает на пол, сворачивается калачиком и чувствует, что водопад внутри неё снова начинает шуметь.
— Что вы делаете?!
Голос резкий, с французским акцентом. В конце коридора стоит Давид , учитель французского — высокий,с острой чёлкой и глазами-льдинками. В руках у него стопка тетрадей, которые он забыл отнести в класс, и он шел по коридору, ища прогульщиц.
Девочки замирают. Каролина отшатывается от Кэрри,её лицо белеет. Амина прячет руки за спину, будто это что-то меняет.
Давид Рудольфович подходит к лежащей на полу Кэрри,приседает рядом, видит синяк, ссадины, потёкшую из губы кровь. Он поднимает голову и смотрит на группу.
— Вы пропускаете уроки. И вместо этого — избиваете одноклассницу? — его голос ледяной. — Все. За мной. К директору.
Он помогает Кэрри встать, придерживает за локоть. Кэрри шатается, но идёт, потому что идти больше некуда. Сзади плетутся Каролина, Амина и остальные — молча, опустив головы. Слышен только шум их шагов по кафелю и где-то далеко — капающая вода.