Тихий омут

В кабинете директора пахло старой бумагой и полировкой для мебели. Геральд сидел за массивным столом, сложив руки домиком, и слушал миссис Вики. Та говорила отрывисто, сбивчиво, но чётко:

— Каролина начала первая. Кидала в Кэрри прокладки, кричала, унижала. Остальные подхватили. Амина попыталась заступиться — получила пощёчину. Я видела всё своими глазами.

Директор перевёл взгляд на Амину. Та стояла у стены, прижимая ладонь к всё ещё красной щеке, и молчала.Геральд покачал головой:

— Амина? Я не ожидал. Ты же всегда была образцом. Отличница, староста... Как ты могла оказаться в такой истории?

Миссис Вики тоже взглянула на девочку с лёгким удивлением — она привыкла видеть Амину лишь в числе первых, а не в числе скандалистов.

— Я просто хотела помочь, — тихо ответила Амина, не поднимая глаз. — Кэрри было страшно. А они смеялись.

— Это была шутка, — фыркнула Каролина, закатывая глаза. — Всего лишь дурацкая шутка. Она же не умерла.

Но миссис Вики резко оборвала её:

— Ты не будешь говорить, пока тебя не спросят. И запомни: ты и твои подружки не попадёте на выпускной балл. Никакого бала. Вместо этого вы отработаете десять уроков физкультуры в субботу. Не явитесь — не ждите послаблений.

Каролина побледнела. Балл был единственным событием, ради которого она жила весь год. Она открыла рот, чтобы возразить, но Геральд поднял руку:

— Решение принято. Вы свободны, кроме Кэрри.Её мать уже едет.

Кэрри сидела на стуле у двери и сжимала свои худые колени. Она всё ещё не понимала, что случилось с её телом, почему миссис Вики назвала это «нормальным». Ей казалось, что всё происходящее — какой-то длинный, душный сон.

Через двадцать минут в приёмной раздались тяжёлые шаги, и дверь открылась. В кабинет вошла высокая женщина в тёмном пальто. Её лицо было неподвижным, как у статуи, а глаза — холодными и светлыми, без единой искры. Она даже не поздоровалась с директором, только кивнула и сказала:

— Кэрри,идём.

Это была Нина, её мать.

Кэрри встала, не смея посмотреть на неё. Она чувствовала, как всё внутри сжимается в ледяной ком. Они вышли из кабинета, прошли по коридору, спустились по лестнице — и всё это время Нина молчала. Молчала, когда они садились в старую машину. Молчала, когда Кэрри пристёгивала ремень.

Тишина длилась три минуты, пока они не выехали за школьные ворота. Тогда Кэрри, не выдержав, прошептала, глядя в окно на мелькающие столбы:

— Мама... прости меня.

Мать не ответила. Она резко повернула голову и коротко, с глухим звуком, ударила Кэрри по щеке — так, что та вжалась в дверцу. Сила была не физической, а какой-то сухой, как удар плети.

— Дома мы поговорим, — сказала Нина, возвращая взгляд на дорогу. Её голос был ровным, без эмоций, но от него по коже бежали мурашки.

Кэрри зажмурилась. В ушах всё ещё шумел водопад — тот самый, который начался внутри неё несколько часов назад. И она поняла, что настоящая вода ещё не пролилась.