Глава 2: Новый хозяин

Всю следующую неделю Леон поневоле наблюдал, как Вашингтон пережёвывал имя бывшего министра обороны. В штабе USSTRATCOM от этого шума было не укрыться. Новости крутили в комнате отдыха, в аналитическом отделе, на экранах у дежурных. Сотрудники болтали между телефонными звонками, у кофемашины, в коридорах, так, будто лично присутствовали в зале суда и теперь имели на это собственное, особенно веское мнение. Утренние шоу начинались с Кейда Уилсона. Вечерние выпуски заканчивались им. Таблоиды и интернет-издания разглядывали карьеру министра как под микроскопом, а политические комментаторы с умным видом рассуждали о «кризисе доверия», «необходимости реформ» и «болезненной, но важной чистке системы».

Уилсона судили не за худшее из того, что он сделал – лишь за то, что можно было показать публике, не выпуская наружу настоящую заразу. И от этого вся шумиха вокруг процесса казалась Леону сюрреалистичным спектаклем. Страна следила за падением крупной фигуры, не подозревая, насколько глубоко уходят корни. Официальные обвинения строились на коррупции, злоупотреблении полномочиями и незаконных финансовых операциях.

Зал суда каждый день был набит под завязку. Пресса занимала отведённые места с первого ряда, операторы устраивались у проходов, фотографы поднимали камеры при каждом малейшем движении подсудимого. Камеры фиксировали всё, что можно было вырвать из контекста и пустить в эфир с подписью: «Вот он. Падший министр».

Но момент, которого они ждали, так и не произошел.

Уилсон не показал раскаяния. Он отвечал коротко и по существу. Не попытался разыграть перед публикой ни оскорблённое достоинство, ни показное смирение. Не повторял заезженное «я не виновен» и не ломал комедию. Просто сидел, как человек, который либо уже всё понял, либо до последнего отказывался признавать своё поражение даже перед лицом суда.

Леон видел его мельком на экране в комнате отдыха, когда зашёл ночью за очередной кружкой кофе. На экране Уилсон как раз поворачивал голову к адвокату с оскорбительной убеждённостью в собственной правоте. Леон смотрел на него и думал, что Уилсон доказывает одну цитату: если носить маску достаточно долго, она станет лицом.

Под конец недели, на очередном слушании когда присяжные вернулись в зал, судья зачитал вердикт:

Виновен.

Снаружи Уилсона уже ждали камеры. Репортёры немедленно вывалили в эфир всё, что успели подготовить заранее: архивные кадры, громкие подводки, комментарии экспертов, которые ещё утром были готовы и к оправданию, и к обвинительному решению. В штабе новость разнеслось мгновенно, ведь для большинства это успело стать политическим шоу. Леон же таким не увлекался.

На следующее утро после вынесения вердикта Белый дом устроил из назначения нового министра обороны небольшое представление.

Пресс-конференцию провели в Восточном зале – просторном, с высокими потолками, сияющим паркетом и рядами американских флагов вдоль стен. Место выбрали не случайно: Восточный зал вмещал чуть больше полутора сотен человек, а значит основные национальные телеканалы, крупные издания и политические обозреватели гарантированно получали место внутри. К следующему часу всё сказанное там должно было разлететься по стране.

Трансляцию включили и в штабе. Экран в дальнем углу офиса показывал Восточный зал без звука, пока кто-то наконец не догадался его прибавить. Леон в тот момент просматривал очередную папку и сначала почти не обращал внимания на происходящее, пока по помещению не прокатилось чьё-то тихое: «Вот и замена».

Грэм вошёл первым. Он выглядел не обеспокоенным, а наоборот довольным. Словно он уже пережил худшую часть бури и теперь намерен показать стране, что штурвал снова в крепких руках.

Позади него остановился будущий министр обороны. Артур Берч выглядел скорее как бизнесмен или богатый мафиози, нежели как военный. Черные волосы уложены воском, аккуратно стриженная борода – он не скрывал седины, та лишь придавала его образу солидности. Угольного цвета костюм явно сшитый на заказ подчеркивал фигуру, которую он, по-видимому, поддерживал даже в свои пятьдесят с лишним. И хотя свиду он был хорош собой, взгляд цеплялся за его лицо – не из-за красоты или фотогеничности, а из-за отстраненности с которой он смотрел на спину президента. Его беспристрастные серые глаза отдавали напряжением.

Леон отложил папку и посмотрел на экран.

– Страна заслуживает министерства обороны, которому можно доверять, – произнёс Грэм. – Генерал-майор Артур Берч – человек, доказавший свою компетентность и честность за тридцать лет службы. Ему поручена реорганизация ведомства и восстановление репутации министерства.

Президент указал ладонью в сторону нового министра. Берч подошёл к трибуне, заняв место Грэма, и зал сразу оживился. Вверх взметнулись руки. Вопросы посыпались один за другим – о реформах, о внутренней проверке, о том, как именно он собирается возвращать доверие после дела Уилсона. Берч выслушал несколько вопросов, но отвечал скупо, без риторики и привычной для таких выступлений туманных обещаний. На вопрос – о деле Уилсона и возможной причастности других должностных лиц – он помолчал затем посмотрел на журналиста и хладнокровно произнёс:

– Всё что касается бывшего Министра Обороны уже рассмотрено в суде.

И звучало это без грубости, но с такой окончательностью, будто сам факт попытки продолжить тему был пустой тратой времени.

Леон чуть присмотрелся. В Артуре не было ничего от политика. Во всяком случае, ничего привычного. Он не пытался нравиться, не играл в открытость, не разбрасывался правильными формулировками ради камер. Скорее он был из тех людей, которые способны подавлять, управлять и без труда манипулировать другими.

– Ну хоть этот, похоже, не из болтунов, – кто-то хмыкнул позади Леона. Следом другой, пробормотал: – Уж лучше бы был болтуном, чую нам пиздец.

Несколько человек невесело усмехнулись. Большинство успели смекнуть что с приходом Берча в Министерстве обороны расслабляться никто не будет.

Когда пресс-конференция закончилась, Леон потерял интерес к трансляции. К тому моменту он вернулся к своему мудреному клубку поставок Tricell. За эти несколько дней, не без помощи Ханниган, ему удалось сузить радиус поиска до трёх точек: Китай, Япония и Корея. Где-то среди них скрывалось начало этой запутанной сети. Он это нутром чувствовал. Но нутру требовался отдых.

Не спав толком трое суток и почти поселившись в офисе, Леон понимал, что если останется здесь ещё на несколько часов, то просто перестанет соображать. Сложив бумаги в ящик под ключ. Он забрал со стола ключи, телефон и бумажник, сунул их в карман пиджака и поднялся.

За окнами апрель уже сдвигался к маю. День встретил его несвойственным весне жаром. Щурясь от яркого света, Леон вышел на крытую парковку и среди дорогих черных авто быстро нашёл свою. В самой глубине, у стены, стоял его серенький мустанг.

Машина коротко пискнула на сигнал разблокировки и Леон сел на водительское сидение. Тишина в салоне и привычные запахи кожи, хвои и его одеколона немного расслабили нервы. Он прикрыл глаза уперев руки в руль. Салон любимой Элеоноры порой ощущался Леону роднее дома. Здесь он мог выдохнуть полной грудью, погрузиться в тишину и отправиться хоть куда. Но даже сейчас, скорее по привычке, головой Леон пребывал в офисе. Когда каждый день похож на день сурка, а жизнь дробится на отчёты, вызовы, перелёты - в один момент перестаёшь замечать как все остальное теряет смысл. Леон пока замечал, но мало что мог изменить.

Заведя мотор, он выехал с парковки и влился в поток машин. Дороги в этот час уже заполнялись пробками. Леон сворачивал в боковые улицы, объезжал затрамбованные перекрёстки, и всё равно добрался до своего квартирного комплекса лишь к тому времени, когда жара на улице начала понемногу спадать.

Он поднялся на лифте, покручивая на пальце ключи, прошёл по ухоженному коридору и зашёл в квартиру. Внутри – полумрак, ровный ряд обуви у стены, тишина и куртка, всё ещё небрежно брошенная на спинку стула с прошлого раза. Он бросил ключи и бумажник на тумбу у входа, прошёл в гостиную и стянул пиджак. Тот отправился на диван. Следом – кобура. Потом телефон. Последним на журнальный столик лёг пистолет.

Квартира была просторной. Когда-то, въезжая сюда, Леон говорил себе, что это начало - что постепенно появится нормальная мебель, что-нибудь на стенах, занавески вместо жалюзи. Но всё, что здесь было, стояло ещё со дня его въезда. Он так ничего и не добавил. Временами он ловил себя на мысли, что раз за разом не сдерживает обещания данные даже себе.

Леон подошёл к окну и, раздвинув жалюзи, впустил в комнату больше света. Вашингтон за стеклом дышал весной: деревья уже налились зеленью, асфальт дрожал в тёплом мареве, крыши машин поблёскивали так ярко, что приходилось щуриться. Погода была почти раздражающе хорошей.

Он отвернулся и направился на кухню. Открыл холодильник и некоторое время просто смотрел внутрь, словно ожидал, что за последние дни там сам собой появится нормальный ужин.

Не появился.

Бутылка воды. Упаковка яиц. Горчица. Полбанки соуса. Несколько ломтиков сыра. Пиво.

Типичный набор человека, которого дома почти не бывает.

– М-да, – промычал Леон себе под нос.

Он ещё несколько секунд смотрел в холодильник, будто от одного упрямства там могла материализоваться горячая еда, затем захлопнул дверцу и провёл ладонью по затылку. Голод напоминал о себе, но сил идти в магазин или заказывать что-то уже не осталось. Поэтому Леон достал яйца, сыр и бутылку пива. После трёх суток, проведённых почти без сна и на одном кофе, такая жалкая импровизация казалась манной небесной.

Сковорода нашлась в сушилке. Он поставил её на плиту, включил огонь и на автомате начал готовить. Масло зашипело, яйцо треснуло о край сковороды, белок быстро расползся по чёрной поверхности. Затем второе. Леон стоял, опираясь ладонью о столешницу, и смотрел, как желтки дрожат от жара. В такие моменты особенно ясно чувствовалось, насколько странной стала его жизнь. Всё, что у большинства людей было обыденностью у него становилось редким исключением. Он бросил сверху ломтики сыра и убавил огонь. На кухне запахло чем-то тёплым и почти домашним.

С тарелкой в одной руке и бутылкой пива в другой Леон вернулся в гостиную и сел на диван. Телевизор включил скорее ради шума, чем из интереса. Экран мгновенно выдал новостной канал, на нём всё ещё обсуждали Уилсона. Потом – нового министра обороны: Артур Берч, суровый профиль, холодный взгляд и короткая справка о военной карьере, и безупречной репутации.

– Человек, способный навести порядок в ведомстве, – вещал диктор.

Леон жевал молча, не сводя взгляда с экрана. С новым министром обороны он явно встретится не раз - в коридорах министерства или Белого дома. Вот тогда и станет понятнее, что он за человек. Мысли прервала вибрация телефона. На небольшом экране загорелось имя.

Ханниган.

– Только не говори, что ты уже соскучилась.

– Боюсь тебя разочаровать, – сухо отозвалась Ингрид. – Надеюсь, ты ещё трезв?

Леон покосился на едва открытую бутылку пива.

– Один глоток считается?

– Если понадобится, я напишу в отчёте, что агент Кеннеди был практически трезв.

Он едва усмехнулся.

– Так что случилось?

Тон Ингрид сразу стал деловым.

– Я еще покумекала и смогла сузить радиус. Не до конечной точки конечно... Но, теперь у нас не три страны, а две. Корея и Россия. Китай и Япония, скорее всего, использовались как промежуточные транзитные узлы для запутывания маршрута.

Мужчина откинулся на диван уперев взгляд в потолок.

– Насколько ты уверена?

– Настолько, что готова поставить на это свой новый кофейник, – ответила Ингрид. – Я прогнала маршруты через три независимые базы данных по портовым операциям. Япония и Китай дают только транзитные отметки – контейнеры проходили через них максимум двое суток и немедленно переоформлялись. Никакого хранения, никакого распределения. Просто пересадочные пункты. Корея и Россия – другая история.

Леон молчал несколько секунд.

– Хорошо. Завтра с утра продолжим.

– Давай к обеду, – сказала Ингрид. – твои мешки под глазами не дают мне покоя.

– Ладно, я понял. Спокойной ночи, Ингрид.

Она уже отключилась.

Леон опустил телефон на колено и некоторое время смотрел в потолок. Южная Корея и Россия. Наконец-то что-то конкретнее бесформенного слова «Азия». Он взял бутылку пива, сделал ещё один глоток и поставил её обратно. На экране телевизора теперь показывали что-то совершенно другое – рекламу какого-то стирального порошка. Жизнь, продолжала идти своим чередом, совершенно безразличная к тому, что происходило в его голове.