XXXII

-Прости, но это правда. Давай, держись там. - Всё, что напоследок произнёс Лука, перед тем, как сбросить трубку. Раздался короткий, звонкий гудок, словно подчёркивающий окончание телефонного разговора.

Сейчас я сидел на чердаке дома, в котором располагался бордель. Начался отходняк, сопровождавшийся чудовищной слабостью и разбитостью. Мысли путались, думать о чём-то было совершенно невозможно, а что касалось ощущений - рвотные позывы настигали меня всё чаще, а тело пробирал неприятный, противный мандраж. Но теперь это всё - было даже не самое ужасное. Ломка была не так страшна, как это.

До этого я никогда не думал, что один лишь телефонный звонок может сотворить такое. Я сидел, поджав к себе колени, сжимая телефон в руках с бешеной силой и чувствуя, как слёзы бегут по щекам, а затем тихо тарабанят по бетонному полу чердака.

Федя. Человек, который спас мою жизнь и чью жизнь я сломал ушёл из неё. Вот так просто, легко, в один момент - отказали тормоза на машине. Он разбился и исчез, словно его никогда и не было. Теперь он - лишь груда мяса, разбросанного по дороге на две части. То, чем когда-то мог стать и я, если бы не он.

И виной всему я... Я сломал его жизнь, сломал жизнь его любимой девушки. А теперь - откровенно и убил его своей жаждой денег и наживы... 

СТОИЛО ЭТО ТОГО, АНДРЕЙ,А?! СТОИЛО?! НЕУЖЕЛИ ОДНА ТВОЯ ЖАЛКАЯ ЖИЗНЬ, В КОТОРОЙ ТЫ НЕ СОЗДАЛ НИЧЕГО ХОРОШЕГО СТОИТ ПОЛОМАННЫХ ЖИЗНЕЙ ДРУГИХ ТАКИХ ЖЕ МАЛЬЧИШЕК, ИХ СЕМЕЙ?! ТВОЕГО ЛУЧШЕГО ДРУГА, СПАСИТЕЛЯ И ЕГО ЛЮБИМОЙ ДЕВУШКИ?! ИХ БУДУЩИХ ДЕТЕЙ?! ТЫ ЖАЛОК! ТЫ ЖАЛОК! ТЫ ЖАЛОК! 

ТЫ ЖАЛОК!

***

Я молча стоял посреди чердака, чувствуя, как ломка всё более усиливается. Организм требовал новой дозы, но уже не должен был её получить. Никогда. Ни за что. 

Я больше так не могу. Последний человек, который был ко мне ближе всех, который знал всё и который не смотря на совершённую мною подлость не пожелал сломать мою жизнь также, как я сломал его.

Но это... Это нужно было исправить. Раз и навсегда. И сейчас, дрожащий, грязный, с жутким запахом перегара и проститутки, которую я успел оттрахать под кайфом, я стоял здесь, под огромной балкой, что проходила через весь чердак и нависала над бетонным полом, наверное, в паре метров, если и вовсе не трёх.

Нет. Я больше так не могу. 

Табуретка. Верёвка. Кусок мыла. Вот оно - всё то, что было необходимо. Уже успев посмотреть, как связывать петлю, я дрожащими руками вновь отхлебнул из бутылки водки, жидкость внутри которой плеснула мне в рот, а затем, спускаясь всё ниже, обожгла горло. Но сейчас это было не важно.

Пропустить здесь, взяться за угол верёвки, так... прокрутить здесь вот так, завернуть... обкрутить раз, второй, третий, здесь вот продеть и затянуть...

Петля была готова. Я тяжело вздохнул, поднимая взгляд на балку, что стояла над головой. Выдержит ли? Точно выдержит. Должна. Она была достаточно толстой и укреплённой, чтобы удержать десяток таких, как я. К счастью, старая, грязная верёвка лежала уже здесь, а мыло и табуретку можно было легко достать в том самом борделе.

Допив несколько последних глотков водки залпом, я бросил бутылку в сторону. Она со стеклянным лязгом отскочила от пола и покатилась по бетону, пока наконец не остановилась, оставляя меня наедине с петлёй в руках. Полная тишина. Лишь она и я, уже жаждущий и одновременно боящийся прыгнуть ей в объятия.

Я поднялся на табуретку, слегка покачиваясь от обилия выпитого "для храбрости". Очередной вздох, после чего я начал обвязывать верёвку вокруг балки, что было довольно непросто, но возможно. Пьяные, страдающие от ломки руки дрожали, пальцы не слушались, однако, уже совсем скоро петля свисала с выбранного мною места, причём довольно хорошо держась. Я взял кусок мыла, которым начал проходиться по шее. Я специально плюнул на кусок несколько раз, после чего намылил ещё раз, дабы моя кожа была как можно более склизкой.

Чтобы наверняка.

Наконец, бросив кусок мыла в сторону, я ещё раз взглянул на петлю. "Надо ли?" - мигом пронеслось у меня в голове. А следом за этой мыслью начали всплывать и другие картинки: избиваемые мною молодые пацаны, такие же, как и я. Избитая, изнасилованная Лика. Все эти маленькие, 12-14-летние девочки в борделях, полуубитый парень в той квартире, куда мы наведались с Лукой. Пробитая голова парня у складов, окровавленное, избитое ножом тело того педофила на парковке. Моря крови, крики, вся та жестокость и боль, которую мы несли ради денег, либо же ради собственного выживания...

Нет. Это конец. Я больше так не могу.

Голова сама пролезла в петлю, а рука затянула её потуже. Глубокий вдох, словно бы для храбрости, а затем - движение ногой, выбившее табуретку из под ног. Та с грохотом упала на пол, а я резко рванулся вниз, так и чувствуя, как верёвка мертвецкой хваткой сковывает мою шею, не давая сделать даже вдоха. Весь позвоночник прохрустел, а в затылок ударила резкая, жгучая боль. В глазах сразу начало темнеть, а лицо словно разжигалось сотней огней. Глаза набухали сами собой и казалось, они должны были вот-вот выскочить наружу, свисая лишь на паре нервов вниз.

Больно. Больно и очень страшно. В одну секунду все те мои мысли выпорхнули из головы сменяясь лишь одной. Даже не мыслью, а чувством, глупым животным чувством: желанием жить. Но была одна большая, непоправимая, жестокая проблема - я уже свисал на петле, хватаясь пальцами за верёвку на шее, словно пытаясь за неё схватиться, а на деле - каждый раз соскальзывая пальцами и не имея возможности даже запустить их под верёвку, что сдавливала горло.

Я неосознанно начал дёргать ногами из стороны в сторону, словно ища, за что мне зацепиться, дабы подтянуться наверх и сделать хотя бы глоток воздуха. Однако - ничего вокруг не было. Двигаться становилось всё сложнее и сложнее, причём, с каждой секундой - всё больше и больше. Руки начали опускаться вниз, а ноги всё менее и менее сильно дёргались в стороны, уже больше напоминая движения трупа с пробитой головой, нежели ещё живого, пускай и ненадолго человека.

Слабый треск. Потом ещё один. В глазах у меня темнело всё сильнее, пока вдруг я не почувствовал, как картинка меняется, а по телу проходит неприятная дробь. Весь левый бок резко заколол, а руки смогли с трудом схватиться сзади, начиная растягивать петлю, пока та резко не ослабла. 

Верёвка оборвалась, а я упал вниз.

Я разразился жутким кашлем, который разрывал горло, в которое попал сладковатый, долгожданный и любимый воздух. По телу расползалась чудовищная боль, а по моей шее, казалось, проехал целый "КАМАЗ". Но сейчас это было не важно.

Я жив. Я делаю то, что хотел бы сам Федя. Я живу. И буду жить. Я выживу, в память о нём. Я знаю.