Глава 29
Алекс
Шум в коридоре разбудил меня. Я поморщился, открыл глаза, потянулся — и, развернувшись, заулыбался как идиот. На соседней подушке спал Юнхо.
Мой кролик.
Я не стал его будить. Просто поднял руку, медленно протянул к его лицу.
Он лежал на боку, укутавшись в одеяло почти до ушей. Рот приоткрыт. Дышал спокойно.
Я провёл пальцами в миллиметре от его лица — по взъерошенным волосам, по чистому, высокому лбу, по тёмным изогнутым бровям. По щеке, где уже пробивалась лёгкая щетина.
Аккуратный нос... губы. Припухшие, покрасневшие от поцелуев. Мы целовались вчера, кажется, часами. Думаю, мои губы теперь выглядят так же.
Я не мог насытиться им. Его вкус, его кожа, его дыхание — я жаждал знать всё. Каждую тёплую точку, каждый отклик, каждый изгиб тела.
Он снился мне. Я забывался рядом с ним.
Я флиртовал, как мальчишка в начальной школе — тот, что дёргает за хвостик девочку, в которую тайно влюблён. Дразнит её днём — и мечтает о ней по вечерам.
Мечтал ли я о Юнхо?
Нет. Я себе этого не позволял. Я просто... хотел его.
Он был рядом. Заставлял меня улыбаться. Смеяться. Шипел, поддевал, доводил до безумия — а потом отталкивал. И снова приближался.
Последние дни в Бангкоке были особенно тяжелыми для меня. Я не мог находиться с ними в одном помещении. Видеть его с Сом... Физически не мог.
Каждый раз, когда я видел их вместе, меня разрывало на куски.
Тот луч света, который я увидел сквозь густую листву — тот, к которому тянулся... исчезал.
Исчезал за тонкой фигурой Сом. Он светился для неё. Не для меня.
Я злился. Уходил. Заставлял себя думать только о цели, мести. Вспоминал все мелкие, до боли точные детали. Всё, за что я ненавидел Тьютора.
Кажется, у меня получалось. Я тонул в этой черноте — в воспоминаниях, в жалости к себе.
Иногда... даже переставал сжимать кулаки, думая о Юнхо.
Когда Тьютор выиграл иск — я был зол. По-настоящему. Мне даже не пришлось нырять на дно собственной ненависти, чтобы выловить ярость. Камни сами укололи ноги.
Достаточно было одной его ухмылки. Одного взгляда — самодовольного, чуть насмешливого, который задержался на мне дольше, чем на всех остальных.
Этого хватило, чтобы вспомнить всё. Зачем я начал. Зачем затеял. Зачем дошёл до того, где уже нельзя просто взять и вернуться обратно.
Потом я пришел домой. К ним домой.
Сом была одна. Юнхо ещё не было. Я спросил, где он. Она сказала — задержится.
И я чуть не написал ему сообщение: «Едь осторожно. Не спеши. Ночь.»
Я волновался?
Я?..
Ушёл. Просто вышел.
Собирался побродить по городу. Или заехать к себе, домой. Но каким-то образом оказался у храма. У того самого, где стоит урна с прахом отца.
Красивый храм, почти в самом центре Бангкока. Позолота. Бархат. Шёлк. Тишина, с шорохом ветра . Воздух — тёплый, пропитанный благовониями. Уже был поздний вечер, но меня впустили. Храм жил на пожертвования, таких как наша семья. Такие, как мы — всегда приносят деньги.
Я прошёлся по гулким коридорам, где стены отражают эхо, пока не добрался до нужного зала.
Зал с урнами.
С надписями.
С памятью.
Там, где тишина громче слов.
Я нашёл табличку. Его имя. 68 лет.
Вот и всё. Вот кем он стал. Прах. Надпись. Забытая история.
Он умер. Его убил Тьютор. "Защищал себя и Марка", — так они сказали на суде. Но я не верю. Никогда не верил.
Отец бы не поднял на него руку. Он слишком его любил. Единственного человека в своей жизни.
Тьютор убил его хладнокровно. Может, потому что отец поранил его парня. А может — просто потому что мог.
А мой отец... наверное, ещё и улыбался ему. Благодарил — до самого конца. Так, как благодарят за свет. Даже если он — обжигает. Даже если ослепил.
Рядом с урной отца стояла вторая. Прах женщины, умершей задолго до моего рождения.
Мать его старших детей.
Её годовщину мы отмечали каждый год. С ужином. С цветами. С молитвами. Фарс. Театр. Даже когда появился Тьютор, мы продолжали. Или делали вид, что продолжаем — смотря, как хорошо в тот день играли в игру.
Она умерла, когда ей было тридцать два.
Два человека. Две жизни.
Кем они станут в следующем рождении? И кем были до?
Я взял палочку благовоний. Не из уважения. Потому что так принято. Потому что иначе нельзя.
Зажёг. Поднёс к урне. Воткнул в песок.
Дым потянулся вверх — густой, сладкий, липкий. Он забивал лёгкие, царапал горло, оседал на коже.
По традиции следовало поклониться трижды. Опуститься на колени. Коснуться лбом пола.
Из всего этого я сделал только одно — встал на колени.
Холод прошёл сквозь ткань, через кожу, прямо в кости.
— Отец, — тихо сказал я.
Голос прозвучал чужим. Почти пустым.
— Я тебе никогда не был нужен. Мать заставила тебя жениться. Заставила дать мне фамилию. Но я отказался. В Гонконге. Когда получал документы. Ты думаешь, мне нужны были твои деньги? Связи? Власть? Нет.
Я замолчал, глядя на табличку. Имя — выбитое аккуратно, почти ласково.
— Я просто хотел быть услышанным. А оказалось — ты слышал только его. Тьютора. Если он упадёт — мне станет легче? А тебе — хуже? Ты уже не можешь заплатить за всё безразличие, в котором я вырос. За жизнь, в которой я был — никто. Пока был он. Тот, кого ты так любил. Если расплатится он... Это засчитается?
Я поднял глаза на урну.
— Ответь.
Тишина не дрогнула. Благовоние продолжало гореть ровно. Дым поднимался вверх. Спокойно. Ему было всё равно. Как и было всегда отцу.
Я смотрел, как догорает палочка. Вдыхал этот сладкий, тошнотворный запах. Покой не приходил.
Ничего не приходило.
Только пустота. И страх. Чёрный, вязкий, липкий. Что даже если Тьютор сядет — покой не придёт. Я не излечусь. Злость — мой спутник навсегда.
А может, это и не так уж плохо?
Я вспоминал храм, глядя на мужчину рядом. Слушая его дыхание. Его тихий, едва слышный шорох.
Всё, что между нами произошло. То, что он сейчас рядом — лежит и так спокойно сопит в две дырочки — ведь это потому, что у него не было выбора.
Я сломал его волю. Заставил ненавидеть. Заставил предать.
Я не был слеп — я это понимаю.
И, возможно, именно из этого родилось желание. То самое — дикое, необъяснимое, которое поглотило его. А потом... может быть, переросло во что-то большее.
Я хочу в это верить. В наши шутки. В наши взгляды. В эту зыбкую, хрупкую близость.
В это странное ощущение «мы».
А моё чувство? Оно откуда?
Из скуки? Или всё‑таки — из того луча света, что мелькнул сквозь листву, и не исчез в тени другого человека?
Из несобранного пазла. Из его неловкости. Из смеха. Из того, как он спорит. Как фыркает.
Из того, что с ним мне и легко, и невыносимо сложно. Из того, что между нами было задолго до секса.
Что-то... другое. Теплее. Глубже. Честнее.
И это чувство забрало всё. Всё — кроме одного. Кроме памяти. Кроме того мальчика, которого никто так и не выпустил. Он всё ещё там. Сидит в темноте, запертый в кладовке. Маленький. Молчаливый. Уткнувшийся в колени.
И только я могу открыть ту дверь. Только я могу его отпустить.
Я убрал с его лба прядь. Каштановые волосы — мягкие, тёплые.
У меня есть срок до воскресенья. Три полных дня.
Мне уже мало. Я уже знаю — не смогу его отпустить.
Но согласится ли он быть со мной вот так? Поймёт ли? Возьмет ли за руку — не из-под давления, не из-за страха, не потому что я загнал его в угол?
А просто так. Без условий. Без выбора.
Нет, Алекс. Ты знаешь ответ.
Ты умеешь заставлять. Умеешь давить — делал это с самого начала. И можешь надеяться, что он привыкнет к тебе настолько, что сам не захочет уходить.
Но потом? Как ты поймёшь — было ли это по-настоящему? Или просто выученный инстинкт?
А может... может, это уже не имеет значения. Если итог — он рядом. Со мной.
Я потянулся и поцеловал его скулу. Щетина уколола — чуть-чуть, приятно.
Внутри сначала стало жарко. Потом — резко холодно. Живот скрутило, как бывает от страха. Или от слишком сильного волнения.
Он зашевелился. Начал медленно открывать глаза. Я тут же отстранился — резко, как будто меня застукали за чем то постыдным.
— Проснулся, — улыбнулся я, слегка натянуто. — Ты долго спишь.
Он нахмурился, опустил взгляд. Не улыбнулся. Только зевнул, потер глаза тыльной стороной ладони.
— Я в душ. И пойду, — пробормотал, прикрываясь рукой и потягиваясь всем телом.
Сел на край кровати. Ссутулился, поморщился, потёр поясницу, выпрямляя спину.
— Бля... всё болит, — выдохнул он с кряхтением.
Я нахмурился. Даже не стал шутить про его задницу, на которой, судя по всему, будет больно сидеть ещё как минимум сутки.
В голове стучал один-единственный вопрос: что это значит?
Куда он собирается? Вот так — мои законные три дня превратились в одну ночь?
Нет.
— И куда ты собрался? — буркнул я, резко потянул его за руку.
Он рухнул на спину — и в следующую секунду я уже навис над ним, не скрывая раздражения.
— Мы же договаривались. Эти дни — вместе. Или ты уже передумал? Бежишь к Сом извиняться? Поверь, один раз почувствовав член в заднице — дороги назад не будет.
Он прищурился. Я наклонился, собираясь поцеловать его, но Юнхо увернулся и оттолкнул меня — легко, но уверенно.
— Придурок ты, Алекс, — сказал он, снова садясь на край кровати. — Я в душ и...
Он бросил на меня взгляд через плечо. Я был мрачен, готов взорваться. Разочарование подступало к горлу.
Одна ночь — и всё? Мне мало. Я хочу ещё. И, чёрт возьми, он хочет тоже.
Он встал. Слегка сгорбился — видно, что неловко. Но не прикрылся. А я... просто смотрел.
Нагло. Жадно.
На его тело — стройное, упрямое. На белую кожу. На ягодицы, которые я держал в ладонях. На его член — да, кривой, но, блядь, красивый.
Я сглотнул, уже тянулся к нему — но он был у самой двери в ванную.
— Я в душ. И пойду искать нормальный отель, — бросил он через плечо. — Тут у меня клаустрофобия.
Я прищурился.
— Что, убегаешь в норку, кролик? — сказал я из смеси обиды и злости.
Пусть! Пусть! Он мне ничего не должен. Как и я ему! — мысленно сжал кулаки.
— В норку с пятью звёздами, — мурлыкнул он, стоя в дверях, прикрываясь ими, как ширмой.
Выглядело это... мило. До боли. И именно таким — милым — он был особенно опасен.
Он высунул голову обратно и добавил с ленивой улыбкой:
— Если очень попросишь... и будешь вести себя хорошо... — протянул он с нарочитой игрой, — я могу взять тебя с собой. И за душевую кабинку платить не придётся. Мы просто свалим отсюда.
У меня вытянулось лицо.
Так он не кидает меня? Не оставляет после одной ночи? Наш уговор — в силе?
Наверное, всё это слишком явно отразилось у меня на лице, потому что он рассмеялся.
По-настоящему — звонко, хрипло, свободно. Как всегда, когда я ведусь.
— Испугался, Алекс? — кинул он продолжая смеяться, и уже прикрывая дверь.
Я услышал, как включилась вода. И как он всё ещё посмеивается — надо мной.
Вот кролик.
Я резко поднялся и открыл дверь в эту крошечную ванную. Он стоял ко мне спиной, отливал.
— Эй... дверь... ты что... — он повернул голову через плечо, удивлённо, с лёгким раздражением.
— Заканчивай, — бросил я коротко.
— Я так не могу. Уйди, — буркнул он, но голос дрогнул.
Я не улыбался. Подошёл ближе.
— Помочь тебе? — сказал я тихо. Опасно ровно. — Твой член вчера был у меня во рту. В моей заднице. Помочь тебе отлить — это мелочь.
Он замер. Плечи напряглись, спина выпрямилась. Я видел, как у него перехватило дыхание. Но он всё же продолжал стоять над унитазом, сжав член, пытаясь закончить то, зачем пришёл.
Я сжалился. Замолчал. Но не ушёл — остался стоять в дверном проёме. Собственный член начал уже ныть от возбуждения, наливался. Я медленно провёл по нему ладонью, не отрывая взгляда от его спины.
— Алекс... — прошептал он, не оборачиваясь. — Только не говори, что ты дрочишь на то, как я ссу. Это...
— Это что, кролик? — тихо спросил я.
— Это уже слишком.
— Я дрочу на твою задницу. Это звучит менее извращённо, правда?
— Так же, — фыркнул он, и засмеялся.
Закончил. Смыл воду, повернулся к раковине. Вымыл руки, но не успел их вытереть.
Я схватил его за запястья — и толкнул на кровать. Удобно, когда всё под боком.
— Дай... — застонал он, но сам раздвинул ноги.
— Зачем два раза мыться, — проворчал я, доставая смазку. — Я тебя сейчас трахну за все твои тупые шутки. А потом — помоешься. Пятьзвёздочную норку ему подавай. Что ещё, а?
Я даже не стал долго готовить его. Один палец. Второй. Его тело быстро раскрылось, как будто ждало. Ноги сами разошлись шире... И я вошёл в него.
А потом он — в меня. Как мы кончили — уже не помню. Но мыться пришлось дважды.
⸻
— Не зря ты кролик, — выдохнул я, когда мы наконец оделись. Но всё равно не переставали целовать друг друга, трогать, касаться.
— Почему? — удивлённо спросил он, застёгивая рубашку. — Пошли уже завтракать. Хотя, учитывая, где ты живёшь, я боюсь этого «завтрака».
— Всё нормально. Круассаны и варенье. Ты во Франции, а не в Англии, где бекон и яйца, — хмыкнул я, застёгивая рубашку.
— А я люблю завтраки в отелях, — протянул он мечтательно, обуваясь. — С тостами. Омлетом. Лососем на хрустящем хлебе... Бля, я почти сутки ничего не ел. Батончик не считается, — добавил он нахмурившись, и сжав ладонью живот.
— Ну, не только батончик ты ел, — усмехнулся я, глядя на него сверху вниз
Он открыл рот — явно хотел что-то сказать — и тут же закрыл. Щёки вспыхнули, как пламя. Он отвёл взгляд и пробормотал что-то на корейском.
— Серьёзно? — буркнул он, не глядя на меня. — Это... едой считается?
— Белок, — пожал я плечами. — Полезно. Особенно для восстановления после... физических нагрузок.
Он снова сказал что-то на корейском. Надо, наверное, выучить язык. А то кто знает — может, он меня только что послал? Подошёл вплотную и несильно толкнул кулаком в грудь. Почти ласково. Почти всерьёз.
— Вот и сиди сам на своей белковой диете!
— Позволишь? — прищурился я, и обнял. Он чуть дёрнулся, но не ушёл. Лоб к лбу. Шарф сполз с его плеч — я поправил, помог расправить воротник пальто. Провёл рукой по его спине.
Он фыркнул. Но остался рядом. Тёплый. Казался таким родным.
— Ладно, — пробурчал он. — Пошли есть твои круассаны.
Мне было всё равно, что есть. Но он стоял передо мной — слегка нахохлившийся, растрёпанный, измученный бессонницей и сексом, смущённый... И от этого — чертовски милый.
Ему нужны омлет и бекон? Да хоть стейк, рёбра в соусе, и устрицы. Я бы купил ему всё.
Потому что хотелось — кормить. Водить за руку. Греть. Обнимать. Хотелось делать всё это для него. Пока есть возможность. Пока он рядом.
Я протянул руку. Он удивлённо посмотрел на неё.
— Зачем?
— Чтобы ты не потерялся. И мы в Париже — тут можно парням ходить за руку.
— Да, но...
— Просто пошли.
Мы вышли из номера, спустились на первый этаж. Зал с завтраками был слева, но я решительно открыл стеклянную дверь отеля.
— Куда мы?..
— Кормить тебя, — бросил я и повёл его по улице.
Через десять минут мы уже сидели в ближайшем кафе, где подавали плотный европейский завтрак.
— Я бы и круассанами обошёлся, — простонал он, уже доедая второй омлет и запивая крепким кофе.
— Ага. Вижу, как бы обошёлся, — я усмехнулся, глядя на его тарелку, полную яиц, хлеба и колбасы.
— Дома ты по три яйца ел на завтрак, — напомнил он, скользнув взглядом по моей почти пустой тарелке. — А тут что, стесняешься? Там было бесплатно, а здесь платить надо?
— Ага, на халяву всегда вкуснее, — кивнул я, намазывая тост вареньем. — Но вообще-то я продукты покупал. И убирался у вас в квартире. Ты не заметил?
— Нет, — сразу соврал он. Хотя сам не раз видел, как я пылесосил и вытирал пыль.
— Ну вот. Зря тогда старался. Я даже хотел твои вещи в шкафу сложить. Но понял — лишнее. Да и сам я с порядком не очень дружу.
— Я заметил. У тебя в номере носки валялись на стуле. А трусы...
— Это были твои! — рассмеялся я.
— Нет.
— Да-да. Ты когда вчера раздевался — всё с себя скинул. Сам не помнишь?
Он уже начал спорить, но я взял тост — и аккуратно сунул ему в рот.
— Ешь, кролик. Тебе силы нужны.
— Чтобы что? — пробурчал он, пока жевал. Потом сглотнул, посмотрел в сторону, понизил голос: — Трахаться? Честно... у меня задница болит. Может, руками? Или ртом? Или... я могу тебя...
Я пил кофе — и чуть не захлебнулся. Закашлялся. Потом засмеялся. Громко.
Он говорил это всерьёз, почти шепотом, краснея, как школьник. А вокруг — утро, люди, кафе. Пар из чашек. Круассаны на блюдцах.
Контраст между тем, как он это сказал, и где мы были, оказался таким нелепо-сексуальным, что я еле удержался, чтобы не поцеловать его прямо за столом.
— Я вообще-то собирался водить тебя по музеям, — фыркнул я, вытирая пальцами слёзы от смеха. — Ты сам хотел. Или покататься на кораблике...
Я прищурился, слегка склонив голову.
— Но если тебя интересуют только горизонтальные развлечения...
Он чуть смутился — на секунду. Опустил взгляд, поджал губы. Но потом поднял глаза и уверенно наклонился ко мне через стол. Его голос стал низким, почти мурлыкающим:
— Горизонтальные?.. А они что — только такие бывают? По‑моему, в душе мы не лежали.
Он задержался у самого уха. Горячее дыхание. Я сглотнул.
Под столом его колено мягко коснулось моего — сначала почти невесомо, потом плотнее. Уверенно. Намеренно.
Я затаил дыхание. Он почувствовал, склонился ко мне, не сводя с меня взгляда. Будто собирался поцеловать — но не стал. Только тихо произнес:
— Но так и быть... музеи, так музеи. Только сначала найдём отель получше.
И подмигнул.
— Ты точно кролик, — хмыкнул я, не скрывая улыбки.
— Ага, — он сделал глоток кофе. Голос снова стал лёгким. — Боюсь всего. И пушистый.
— Неа. Не поэтому, — сказал я, опуская голос, и сам подался вперёд, ближе.
Он вопросительно приподнял брови.
— А почему?
Я наклонился ближе, почти в его губы. Прошептал, медленно, с нажимом на каждое слово:
— Потому что любишь трахаться точно так же, как они.
Он не успел даже выдохнуть — как тут же поперхнулся. Кофе брызнул фонтаном — и попал на соседний столик.
Мы разом расхохотались. Я — громко, он — почти сквозь удушье, утирая рот салфеткой. Извинялись соседям. Те отмахнулись с улыбкой.
А он всё ещё краснел. По-настоящему. Так, что я вдруг застыл, глядя на него. На его смущение, на его уязвимость.
И вдруг подумал: может , всё-таки... Я могу согреться рядом с ним. Если просто буду достаточно близко. И достаточно долго.
***
Мы нашли отель. Четыре звезды — не пять, как он хотел, но номер всё равно оказался огромным. С высокими потолками, окнами в пол и кроватью такой ширины, что на ней можно было лежать поперёк, не касаясь краёв.
Ванная тоже была впечатляющей. Итальянский душ, зеркало на полстены, и отдельно — большая, боковая ванна. Это оставим на десерт, — хмыкнул я, размышляя, как его поставить лучше: раком, или чтобы он сидел на бортике, опершись на локти. Мы туда ещё вернёмся.
А пока...
Чемоданы кинули у двери. А я — его на кровать. Он откинулся на спину, раскинув руки, с тихим смехом, чувствовал: сейчас я его снова сожру.
Он сам залез на меня.
Мой Юнхо. Голый. Горячий. Мой.
Он сел сверху, на корточки, легко направил мой член — и опустился. Медленно. Глубоко.
Его глаза закрылись, рот приоткрылся, а пальцы вцепились мне в грудь.
Я застонал.
Он начал двигаться — пружиня, плавно, с короткой задержкой внизу. Его тело работало идеально — бедра, пресс, руки, даже плечи. Это было не просто движение — танец, в котором он управлял и собой, и мной. Я не мог ни вздохнуть, ни шевельнуться.
Его член прыгал на моём животе, тёмный, упругий, блестящий от капель предэякулята.
Он запрокидывал голову назад, потом снова смотрел на меня. Его волосы прилипли к вискам, глаза были влажными, потемневшими.
Я видел, как он сам себя трогает. Берёт член в руку и гладит в такт прыжкам, и щипает себя за соски.
— Ты такой жаркий... — прошептал я, почти теряя сознание от возбуждения.
Он не ответил. Только задышал чаще и начал двигаться быстрее — с напором. Впиваясь мне в бёдра, подаваясь глубже, сильнее.
Я сорвался первым — с криком, с рыком, не помню. Я излился в него, вцепившись в его бёдра. Он остановился на мгновение, словно почувствовал, как я дергаюсь внутри, а потом сделал ещё пару движений рукой — и кончил на мой живот. Тепло. Много. Упал на мою грудь, и уронил голову мне на плечо, дыша неровно.
Я поймал его руку и облизал — как он ночью облизывал мою.
Наш вкус. Наш запах. Наши тела.
— Юнхо... теперь мы можем идти гулять?.. — выдохнул я, лёжа звездочкой, не в силах даже моргнуть.
Он рухнул рядом, ещё дышал тяжело, но уже с самодовольной улыбкой победителя.
— Ты же спортсмен, — фыркнул он. — А выдохся быстрее меня.
— Я же говорил: кролик — выносливый. Трахался бы и трахался. А я — бедный, обычный человек. У меня руки не поднимаются.
— Ой, не прибедняйся, — закатил он глаза, сел. — Это тебе за утро. Я там тоже пощады просил, если что.
— Ты притворялся. Я знаю, — я скосил на него взгляд и улыбнулся.
Он даже не стал спорить. Только наклонился, поцеловал — лениво, мягко. Потом решительно встал.
— Всё. Раз можешь говорить — значит, жив. Значит, можно идти обедать. А потом — гулять.
Я театрально застонал. Поднялся, волоча ноги, будто бы еле-еле, и с умирающим голосом произнёс:
— Вот так: кормить... трахать... снова кормить.
Одни телесные радости. А где во всём этом душа?
Последнюю фразу я почти пропел — с придыханием и пафосом. Он засмеялся и, не отводя взгляда, тут же парировал:
— Твоя? Осталась в душе. С раздолбанной кабинкой.
Подмигнул — и, пока я хохотал, добавил:
— Пошли уже. Куда ты там хотел меня вести? Будем кормить твою душу культурой. А тело потом — снова мной.
Я сделал пару шагов, нарочно пошатываясь, и завалился на него. Он подхватил — и я почти повис у него на плечах, уткнувшись носом в шею:
— Моему телу срочно нужна доза поцелуя кролика. Иначе всё... отказывают органы.
— Не умирай, Алекс, — хихикнул он. И поцеловал.
Я тут же «ожил» и выпрямился.
— Ты мне ещё нужен. — добавил он.
А ты мне — ещё больше, — подумал я. Только про себя. Не вслух.
Мы приняли душ, оделись. И вышли — держась за руки.
Как будто настоящая пара. Как будто у нас впереди не три дня, а... больше. Намного больше.
Мой кролик.
Три дня. Если тебе хватит — я сдержу обещание. Отпущу. А если нет... Ты мой. По-настоящему или нет. Но всё равно — мой.