Глава восьмая

Я не была уверена, что Черт не найдет другой возможности затащить меня в свой мир, но пустое место на стене, то самое, где совсем недавно был вход в Навь, действовало сильнее успокоительного.

        Времени до начала торжественной линейки по случаю первого дня учебного года оставалось достаточно, и я успела привести себя в подобие порядка: нанесла три слоя тонального крема на лицо, чтобы скрыть следы бессонной ночи; причесалась и погладила платье.

        Университет располагался между маленькой речкой, с названием «Везелка» и угрюмыми серыми пятиэтажками, окруженный аккуратно подстриженным газоном.

        Крупные капли дождя сменил тяжелый град. Он стучал по крыше, отскакивал от асфальта, рассыпаясь по клумбам прозрачным жемчугом. И не смотря на паршивую погоду, день оказался приторно удачливым и прекрасным до тошноты.

        На линейку я опоздала, к тому же, занятия уже начались. В пустынных коридорах, изредка раздавались глухие шаги. Ступени лестницы поднимались от холла по скрученной спирали, а кабинет располагался за первой дверью справа от входа.

        Попытка по-тихому проскользнуть к своему месту закончилась полным крахом. Наш куратор — Шляките Ирена Альгиманто, невысокая миленькая женщина, с прической, делающей ее похожей на пуделя — вместо того, чтобы отругать за опоздание, или, в крайнем случае, одарить угрожающим взглядом, вытащила меня в центр аудитории. И все присутствующие узнали, что по результатам прошлого года я являюсь подающим большие надежды специалистом в области психологии.

        Стоя в центре аудитории, я с повышенным вниманием рассматривала запачканный мелом манжет рукава куратора. Как сохранить хорошую мину при плохой игре, когда между слов собеседников выхватываешь насмешку Черта?

        После адских получасовых похвал, выжигающих меня изнутри, я миновала несколько парт, остановившись в последнем ряду.

        Запищал мобильник, скривившись, я отругала себя, что забыла поставить его на виброзвонок. На дисплее всплыл конвертик, помеченный «Славка». Выключив звук, я прочитала:

        «Рискуешь быть занесенной в ботанический сад». Обежав взглядом аудиторию, я наткнулась на отправителя, звезду университетской волейбольной сборной. Стильные джинсы, белая майка, предназначенная подчеркнуть все прелести его мощной фигуры.

        Я улыбнулась и быстро набрала ответ.

        «У меня затяжная аллергия на пыльцу»

        Наблюдая, как губы Славы вытянулись в трубочку, пока пальцы нетерпеливо набирали ответ, я еле сдерживала смех.

        Щелчок, на дисплее новый конверт.

        «У меня тоже», и улыбающийся смайлик.

        Катя сидела в дальнем углу и всю пару смотрела на меня в упор. Уткнувшись взглядом в тетрадь, чтобы как-то успокоиться, я схватила ручку и принялась выводить на листе замысловатые узоры. Как только прозвенел звонок, Катька сорвалась с места и галопом понеслась к двери, дрожащими руками поправляя растрепавшиеся волосы и выбежала из аудитории.

        А как бы поступила она, если бы тоже оказалась в Мире Нави? Она, конечно, предпочла бы свою жизнь моему счастью. Да и я, если предстоит выбирать, выберу то же самое.

        — Она сегодня не в форме, — заметил Слава.

        Он подошел ко мне, миновав пеструю стайку девушек, уже обступающих его плотным кольцом. Они жеманно кривлялись, откровенно заигрывая. Но к моему удивлению, Славка на них не обращал внимания, он пристально рассматривал меня. Словно на моем месте уже стояла не Линка Ветрова, а Мисс Мира. Когда осмотр был закончен, он заговорил.

        — Поздравляю, Линок, все заслуженно и справедливо. Уже с первого курса было понятно — замах у тебя что надо. Как лето провела, Веснушка?

        — Отлично, — коротко ответила я и поморщилась.

        Не нравится мне эта кличка, прилипшая ко мне еще с первого курса. Россыпь веснушек не сходила даже зимой. Летом загар выравнивал цвет лица, кожа становилась смуглее, и веснушки не казались такими чудовищными, как в начале весны.

        — Может, пересечемся вечером?

        — Пересечемся? — я захлопала глазами, впервые за все время нашей дружбы, отмечая не только неприкрытый интерес, но и откровенное заигрывание. Более того — он кобель высшей пробы, да любая готова самозабвенно повиснуть на его шее, а он почему-то приглашает меня. Я отдавала себе отчет в том, что не блещу красотой и пышностью форм, что обычно привлекает таких парней, как Слава, поэтому удивленно напомнила:

        — Я замужем.

        — Я тоже небезгрешен, — весело ответил он и, скрестив руки на груди, уставился на меня.

        — Тем более.

        — Ответь мне на вопрос: неужели я совсем тебе не нравлюсь?

        — Тебе как ответить? С точки зрения психологии или проще?

        — Проще, ты ж у нас, — Слава скривил лицо и довольно сносно спародировал куратора: — «подающий большие надежды специалист в области психологии».

        Посмеиваясь, мы подошли к двери, Славка галантно пропустил меня вперед и мы оказались возле винтовой лестницы, куда не спеша подтягивались одногруппники.

        Да, порой жизнь делает неожиданные повороты, но только я привыкла воспринимать себя частью Стаса. События последних дней ни в коей мере не уменьшили моего чувства. Вот если бы сегодня со мною рядом был он, только тогда я смогла бы стать по-настоящему счастливой.

        Коридоры универа шумели, как море во время прилива.

        — А не забухать ли нам завтра? — Слава снова оказался рядом, то и дело норовя обнять меня за талию. Хорошо, что я такая юркая, однако, ускользать от назойливых рук ухажера в толпе студентов, наполняющих коридор, становилось все труднее.

        Его предложение было встречено одобрительными возгласами и начались обсуждения. Из толпы, как юный тюлень из водной пучины, вынырнул ботан Сашка. Он пытался скрыть нежную привязанность к восходящей звезде волейбола, впрочем, безуспешно.

        — Вячеслав, привет. Все растешь.

        — Все чахнешь, — не глядя на ботана, отозвался Слава.

        Он относился к категории парней, уверенных в собственной безупречности, поэтому частенько позволял себе грубости.

        — Моя тетка работает на базе «Улыбка»… — начал Сашка, легко касаясь руки… возлюбленного. Настойчивый парень.

        — Ботан, ты охренел? — Слава стряхнул руку и метнул злобный взгляд на бедного Сашу. — Катись отсюда, пока я тебе руки не вырвал!

        — Прости, — втянув голову в угловатые плечи, выдавил Саша и сконфуженно улыбнулся.

        — Будешь строить мне глазки — выколю!

        Отказаться от предложения ботана теперь стало делом чести, поруганной грязными намеками гея.

        — Мы поедем на базу «Лесная Сказка», — заявил он. — А ты если еще раз тронешь меня, поедешь туда в инвалидном кресле, усек?

        По коридору понеслись смешки.

        Завтра суббота, поэтому было решено поехать на ночь. Выезд в четыре часа дня. Место, конечно, роскошное, да и цены не кусаются, но мне совсем не хотелось тратить полученный аванс на увеселительные мероприятия, поэтому я вежливо отказалась, сославшись на крайнюю занятость в выходные.

        — Я адресок тебе дам, на всякий случай, — сказал Славка и сунул мне визитку.

        Одного прикосновения моих пальцев к визитке оказалось достаточно, чтобы сердце пустилось в галоп. Каждый человек сталкивается с ситуацией, знакомой и чуждой одновременно, зажигающей смутные и до конца неопределенные сомнения — это уже было? Нет, не было визитки, не было этого предложения, но в то же время…

        Понимание пришло как удар под дых — все случится завтра. Я растерянно смотрела на картинку с изображением деревянного домика, ничего не замечая, ощущая себя загнанной в какой-то другой мир, в котором правят иные законы. Как будто со мной затеяли игру, правил которой я не знаю, но она уже началась. Я молчала, разбираясь в своих ощущениях.

        Жадность, с которой я хотела вернуть Стаса, раздирала меня на части. Я была в шаге от того, чтобы плюнуть на Катю, просто не поехать туда, и пусть все идет своим чередом! Но одна мысль об этом вызвала угрызения совести, потому что я знаю, что было бы, если бы…

        И что делать теперь, когда я в руках держу еще теплую жизнь? Ехать. Не могу я взять и стиснуть ладошку в кулак, ощущая, как сквозь сомкнутые пальцы сочится чужая жизнь.

        Понимая как все это нелепо и нереально, я мотнула головой, пытаясь стряхнуть оцепенение.

        — Вот те на! — присвистнул Славка, толкнув меня в плечо. — Гляди, как разошлась. Нужно будет завтра ее уговорить сделать то же самое. Таких булок ни в одной кондитерской не испекут.

        Тогда я услышала выкрики.

        Толпа скандировала «Давай!». Полуголая Катя стояла в центре курилки и танцевала эротический танец. Она извивалась у стены, медленно опускаясь к полу. А благодарные зрители, состоящие в основном из парней, дружно хлопали в ладоши, громко свистели, выкрикивая: «Давай, крошка, покажи нам все!». А она, к слову, уже и показала почти все. На ней остались крошечная юбка и кружевной бюстгальтер.

        Если Черт думает, что я струшу — он заблуждается. Я достала из сумки тысячную купюру, протянула Славе, который тут же затолкал ее в карман.

        — Я поеду, — шепнула я. — Поеду.

        С этой мыслью я растолкала толпу, и пробралась в первые ряды. Курилка представляла собой закуток между торцами соседних корпусов, соединенных огромным окном, за которым виднелась винтовая лестница с притаившимся на ступеньках ушлым подростком, непонятно как пробравшимся в универ.

        — Катя! Ты выпила? — осторожно спросила я.

        Она не обернулась на мой крик, а только затравленно покосилась.

        — А что мне терять? Перед смертью не надышишься, Веснушка! Или я не права?

        Катя специально обратилась ко мне так, кличку дала мне она.

        Подросток, смотревший в окно, улыбался до ушей, направив на Катю сотовый телефон. Паршивец! Завтра подруга проснется знаменитой.

        — Пошли отсюда!

        — Я брошу Стаса, — невпопад произнесла она. — Сегодня. Радуйся.

        Как я ждала этих слов, как цеплялась за надежду услышать их. Да я искала их среди всех фраз, вгрызалась в интонации, ища намеки… и вот они. Но что теперь делать? Если я приму эту подачку, этот шанс, тогда выбор будет сделан?

        — Кать! Приди в себя, — я пыталась взять себя в руки, унять предательскую дрожь, но произнести то, что я собиралась, оказалось не так просто. Слова просто застряли на подходе, образовав в горле ком, который не удавалось ни сглотнуть, ни выплюнуть. Меня прожигало острое беспокойство, рожденное сознанием собственной беспомощности, и внезапная мысль неожиданно расставила все на свои места. — Я уже забыла, простила, — выдавила я.

        И только потом я поняла, что именно эти слова повели меня по злополучной дороге и на протяжении моей истории вынуждали идти наперекор пророчествам, Судьбе и Черту. Уже тогда, пусть пока неосознанно, я сделала СВОЙ выбор, не имеющий ничего общего с выбором, поставленным передо мной Чертом. Катя выживет. А потом я придумаю, как вернуть Стаса.

        — Ты серьезно? — ярко подведенные Кати непонимающе захлопала густо накрашенными ресницами.

        — Да! — ответила я, подбирая с пола кофточку. — Накинь.

        Катя выхватила из моих рук свою одежду и подозрительно сощурилась.

        — Так просто?

        — Нет, не просто.

        С полминуты она хмурилась, ища подвох в моих словах. Я стойко выдержала ее испытующий взгляд. Нельзя отводить глаза первой, если уж начала врать, то идти на попятную не стоит.

        — Это твое право. Только мне не нужно твое одобрение или прощение. Перед смертью не надышишься, — мрачно заявила Катя. — Повеселились и хватит!

        Когда она проходила мимо Вовчика, еще с первого курса положившего на нее глаз, то соблазнительно улыбнувшись, сказала:

        — Не пялься! Не твое!

        

* * *

        После занятий я поехала к Евдокии Александровне, удивляясь, что еще в состоянии помнить об обещаниях.

        — Здравствуйте Евдокия Николаевна!

        Я искреннее полюбила эту милую старушку. Она напоминала мне мою бабушку.

        — Здравствуй, милая, — улыбчивое сморщенное лицо хозяйки говорило о том, что мои чувства к ней взаимны. — Как прошел день?

        — Как обычно.

        — Плохо спала? — старушка потрепала меня за щеку. — Я же поняла, что ты меня обманываешь. Круги вот под глазами, бледная как смерть. Я столько живу на этом свете, что меня трудно провести. Ну, ты проходи, я тебя чайком напою.

        — А кавалер Ваш уже пришел?

        — Пришел и уже ушел, — блеклые глаза радостно засветились, как только она заговорила о своем ухажере. — К сыну. Помнишь, я тебе говорила, что завтра я уезжаю? Тебе чай с лимончиком?

        Хозяйка услужливо сунула мне цветастые комнатные тапочки и неловко заковыляла на кухню, прихрамывая на правую ногу.

        — Да, пожалуйста, — кивнула я и осмотрелась. Конечно, не хоромы, зато почти собственные. Тараканы вон живут, и ничего. Насекомое важно миновало порог коридора и направилось в кухню, где кроме плиты, холодильника и обеденного стола, мебели не наблюдалось. А таракан продолжал свой путь. Фу! Я придавила его ногой и брезгливо поморщилась.

        — Ты осмотрись пока, жить тебе как-никак тут придется, — сказала старушка, и это заставило меня виновато вздрогнуть, как школьницу, застуканную с ластиком и классным журналом в мужском туалете. Еще и привередничать пытаюсь!

        — Мне неудобно, Евдокия Николаевна, принять такой подарок.

        — Ну что ты, милая, если бы не ты, так и сидела бы я в этой квартире, — она счастливо улыбнулась. — Ты мне жизнь новую подарила. Садись в комнате, я чай уже несу.

        Вторая комната — гостиная. Довольно просторная, но с мебелью беда: убогий диван, старенький телевизор и, как достойное завершение, «люстра» из чистого горного хрусталя, в народе именуемая «лампочкой Ильича», свисала с потолка на длинном изогнутом проводе.

        Я не удержалась и заглянула в спальню. Белый тюль, падающий на пол, колыхался от сквозняка. Большой пузатый шкаф и кровать, аккуратно застеленная, с пирамидой из пяти подушек.

        В санузел я не заглянула, пожалела нервы.

        Евдокия Николаевна взяла меня за руку и повела в гостиную. Я села на диван, задев стопочку брошюр. Надпись на них не оставляла сомнений — передо мной свидетельница Иегова. Уж не знаю как меня угораздило не узнать такую особенность в своей бывшей пациентке.

        — Вы… сектантка?

        — Упаси Господь. Я — свидетельница Иегова.

        И хотя в моем понимании это было одно и то же, от комментариев я воздержалась.

        — Можно вопрос? — Я совсем сошла с ума! Атеистка начала говорить со свидетельницей Иеговой. — Как вы трактуете слово «судьба»?

        Старушка замолчала, на лице мелькнуло понимание. Она сморщила лоб, не сводя с меня взгляда.

        — Если существует судьба, — начала она, — то значит, ее кто-то пишет. Значит, этот кто-то выше человека.

        Она ожидала другой реакции, но я задрожала, от страха.

        — Если я твердо знаю, что близкий мне человек должен умереть, как мне противостоять судьбе?

        — Ты уверена?

        — Предположим, что да.

        Она наверняка решила, что кто-то из моих близких при смерти и сочувственно пожала мою руку.

        — Положись на Бога. Он мудр и не оставляет страждущих. Мы, люди, посвятившие себя вере, убеждаемся в Его силе каждый день. Попроси и Он откроет тебе путь, совсем скоро тебе в голову придет мысль, которая и лежала на виду, но ты не могла ее раньше заметить. Открой свое сердце Господу, и слушай себя. Бог сказал: «Я предложил вам жизнь и смерть, благословение и проклятие». Выбери жизнь, оставаясь верной Ему. Как-то мне задал вопрос наркоман: «Почему я стал наркоманом? Он этого хотел?». Если человек стал наркоманом, этому должны быть причины: гены, окружение или еще что-то. Но кто сопутствовал ему?

        Евдокия Николаевна преобразилась. Для свидетелей Иеговых не в новинку заморачивать людям головы, но раньше я знала ее другой: неуверенной в себе, запуганной. А сейчас она уверенно и убедительно говорила, использовала верные слова, хотя в повседневной жизни вряд ли применяла подобные речевые обороты.

        — Сам человек, — ответила я.

        Она кивнула, еще раз стиснула мою руку и отпустила.

        — Только смирение может успокоить тебя.

        — Смирение? — видимо на моем лице вспыхнула тень замешательства, потому что она заметила это.

        — Недостаток смирения сеет немало раздоров и увеличивает боль потери. Смирение приносит прекрасные плоды. Знаешь, что сказал Иаков?

        Я перебрала в уме остатки тех вроде бы бесполезных знаний, которые сохранились с детства, тогда моя бабушка часто мне рассказывала библейские истории. Но не вспомнила ничегошеньки.

        — Ученик Иаков обратил на это внимание, сказав: «Смиритесь перед Иеговой, и он возвысит вас».

        — Если бы это было так легко, — застонала я, окончательно запутавшись. — Забыть? Почему?

        — Нельзя изменить предначертанного.

        — Но почему?

        — Мы всего лишь люди, не стоит вмешиваться в Божественный промысел.

        Она покачала головой и посмотрела на меня. Влажные глаза, наполненные болью, смотрели сквозь меня.

        — Тем наркоманом была моя дочь.

        Возникла долгая пауза, в течение которой она собиралась с силами, а я переваривала выхваченные предчувствием из ее речи слова. Она молчала, а когда я уже подумала, что она просто не хочет озвучивать свои мысли, вдруг посмотрела на меня, и в ее глазах я увидела боль и сожаление.

        — Наркотики отнимали у меня дочь, а я не знала что делать. Мы лечили ее. Долго. И психологи с ней работали. Да вот толку от этого не было. На роду у нее было написано — умереть.

        Меня как будто кто-то с размаху ударил в солнечное сплетение, катастрофически не хватало воздуха.

        — Перед своей смертью Света ко мне подошла. «Мама, — говорит, — я будто в клетке, понимаешь? И ее прутья сжимаются, мешая дышать… Грудь сдавило… а я свободы хочу! Не хочу умирать! Но меня заставляют!» Я ведь тогда верила, что она сама хочет свести счеты с жизнью.

        Не зная, что ответить, я положила руку на подрагивающее плечо Евдокии Александровны.

        — Она крепко обняла меня и сказала, чтобы я помнила ее и не забывала, что она любит меня. Словно прощалась. Я говорю ей, мол, Бог не оставит своих детей. Он поможет нужно только помолиться и положиться на его мудрость. А Света как закричит: «Бог забыл обо мне! Меня прогоняют из мира живых, а он не может или не хочет им мешать!». Приходилось ли тебе утешать кого-то, кто так сильно страдает и взывает о помощи? — Спросила старушка и, не дожидаясь ответа, продолжила: — А потом ушла. А мне не до сна стало. А через день… — договорить Евдокия Александровна не смогла и вновь залилась слезами. Но я и так поняла, что произошло.

        — В этой книжке я прочитала, — она взяла верхнюю, и наизусть процитировала, — «Если бы человек, который в приступе меланхолии кончает жизнь самоубийством, подождал неделю, он снова захотел бы жить». Чаще всего самоубийство — это мольба о помощи. Конечно, я хотела помочь дочери. Но мало было пользы говорить ей: «Хватит тебе жалеть себя!» или «Посмотри на калек и нищих — им тяжелее, чем тебе!». Я постаралась повести себя, как хороший друг. Я выслушала ее и попыталась объяснить, что в жизни много хорошего. Но она уже все решила для себя. Вернее за нее решили. У нее не было этой недели. Я тоже думаю, что со временем она нашла бы в себе силы бороться с дьяволом. Света вела дневник.

        Евдокия Николаевна застонала.

        — Может вам валерьяночки дать? — всполошилась я. Зря я завела этот разговор! Довела старушку! — У меня с собой есть.

        — Спасибо, не нужно. Нет такого лекарства, которое может мне помочь. Сегодня год, как умерла моя дочь. Она выбросилась с балкона четвертого этажа. А ты мне ее напоминаешь. Такая же бойкая.

        Старушка медленно поднялась, подошла к шкафу и открыла дверцу. На полках стояли книги, она провела рукой по ним и достала толстую тетрадь. Потрепанную, в кожаном переплете. Ковыляя обратно к дивану, она любовно прижимала ее к груди.

        — Перед смертью Света делала очень странные записи, — старушка присела рядом со мной и открыла тетрадь. Зашуршали переворачиваемые листы. — Вот это. Прочитай.

        Я посмотрела на лист и прочла несколько строчек:

        

          «Как все-таки простых людей пугает смерть. А еще больше ее приближение. Человек строит планы и что-то делает, но все зря, потому что такова судьба, и его готовится принять в свое лоно вечность. А человек чем-то жертвует, в чем-то отказывает себе, вкушая счастье своей маленькой победы, но на самом деле это не имеет смысла, ибо желаемого он достигнуть не успеет. Я скоро умру»

        

        

          «Я бросила вызов судьбе. Наркотики больше не употребляю. Но мысли о смерти постоянно терзают меня»

        

        

          «Говорят, что перед смертью перед глазами человека проносится вся его жизнь. Это неправда. На самом деле человек видит миг боли, застывшей в пространстве, призрака, потерянного в скорби. Одного из шести собственных фантомов, идущего на зов неосознанного желания жить»

        

        

          «Надежда — холодная подруга. Ей-то все равно, стоит она мук и судорожного поиска несуществующего выхода. Я скоро умру. За мной уже пришли»

        

        

          «Я боюсь, сегодня я вновь увидела Ее. Ночью. Она не разговаривала. Пролетела мимо меня, направляясь к балкону»

        

        

          «Ожидание смерти — куда страшнее ее самой»

        

        — И, что бы это могло значить? — я продолжала выборочно читать куски текста, но ничего понять не смогла.

        — К ней приходила смерть. У Светочки не было желания свести счеты с жизнью. В ее глазах стоял… — она запнулась, подбирая слово, — вот, протест. Сначала я не знала, чему она противится, но теперь знаю. Она знала, что умрет, но не желала с этим мириться.

        — Это могли быть галлюцинации, — возразила я.

        — Нет. Светочка была абсолютно здорова.

        Меня раздирало отвратительное предчувствие. Реальность рушилась на моих глазах, мир превращался в сгусток мистики. Не знаю, что на меня больше подействовало: то ли шокирующие записи Светы, то ли то, что я не находила больше сил держать все в себе. Но, так или иначе, к вечеру я, как на духу, все выложила Евдокии Николаевне. И о Мире Нави, и о Черте, и о пророчествах.

        — Сделай выбор. Выбери Катю, забудь о Стасе. Господь отдал своего сына людям, чтобы доказать свою любовь. А ты должна отказаться от мужа, чтобы доказать свою любовь к нему и подруге. Иначе, Черт почувствует твое смятение, и Игра продолжится. Забудь. Спасай Катю. Не думай о том, что он покажет тебе в следующий раз.

        — В следующий раз? — пораженно пролепетала я. Ум начал работать, осознавая слова Евдокии Николаевны.

        — Ты думала, это последнее пребывание в Мире Нави? Это Сатана, милая, он будет истязать, заставляя метаться. Мысли будут путаться, и ты не заметишь, как сон станет реальностью, а реальность сном. Но ты не думай ни о чем. Просто помни — ты должна сделать выбор.

        — Я не смирюсь, я обману его.

        Захваченная идеей, я едва не подпрыгивала на месте от восторга. Но старушка не разделяла моего энтузиазма; нахмуренные брови собрали морщинки на лбу.

        — Как бы ты себя не обманула, девочка. Обмануть Черта невозможно.

        В моей голове за считанные секунды пронеслись видения из сна, пока Евдокия Николаевна внимательно смотрела на меня. Завершала «слайдшоу» картинка с последним зеркалом.

        — Ты хочешь спасти свою подругу?

        — Да! И вернуть Стаса хочу!

        — А вот жизнь подруги ты вернуть не сможешь.

        — Вы думаете, я позволю ей умереть? — я дрогнула от злости, прозвучавшей в моем голосе, и сомкнула челюсть.

        — Нет, — Евдокия Николаевна сочувственно улыбнулась. — Но все, что ты придумаешь, обернется в тысячу раз хуже.

        — Я все продумаю, спланирую, — я настороженно на нее посмотрела. — И поверьте мне, я сделаю выбор в пользу Кати, не дрогнув, если будет хотя бы намек на мой просчет.

        — Тогда зачем ты это делаешь? — умоляющим голосом спросила она. — Просто выбери Катю и точка.

        — Я выбрала. Катю. Если Черт знает меня настолько же хорошо, как старается показать, он это знает! Мой выбор очевиден!

        Она совершенно спокойно отреагировала на мой взрыв.

        — Лина, открой сердце Богу, он поможет тебе…

        — Я не верю в Бога. Сомневаюсь, что Бог, создав человека по образу и подобию своему, поставил столько ограничений: не ешь эти яблоки, слепо веруй в то, что я говорю. Глупо. Если Бог и есть, то он гораздо мудрее. Нельзя человеку дать только веру в чудо, да и где они те чудеса?

        Хотя бы один роскошный намек на справедливость, в случае щепетильного соблюдения заповедей. В мире так все запутано и непонятно, заповедь «Не укради» теряет всякий смысл для матери, чей ребенок умирает от голода. Что спасет ее ребенка? Вера? Нет. Его спасет только еда, и разницы нет, каким образом она добыта. Тут уж на выбор матери: соблюдать нерушимую заповедь, установленную Богом, либо пойти вопреки всему и украсть буханку хлеба для умирающего ребенка. Если она выберет первое, то на смерть ребенка, угасающее дыхание, безвольно закрывшиеся глаза, она будет смотреть, утешаясь единственно верной для себя мыслью: «Такова его судьба — умереть в юном возрасте», и это самое простое, что может сделать слабая женщина. Но есть и другой путь, на мой взгляд, единственно верный, — спасти жизнь ребенка.

        Я могла бы все мысли озвучить, но не стала этого делать. У меня тоже есть вера. Я верю в себя, в свои силы и в правильность своего выбора. Но уверенность что разгадка близка, что я в шаге от откровения, которое расставит все точки над «i», не покидала меня — я обману Черта.

        Судьба. Судьба или бездействие?

        — Вот что, ты у меня сегодня на ночь останься. А завтра соберешь свои вещи и переедешь сюда. Вот ключи.

        — Хорошо. Я выйду ненадолго. Прогуляюсь перед сном.