Глава 7

Сэм чувствовал себя так, будто его только что вывели на сцену под свет ярких софитов, хотя на самом деле он всё ещё сидел за своим мольбертом в дальнем углу кабинета.

В голове навязчиво стучало одно-единственное слово.

«Одержимость».

Он пытался сосредоточиться на работе. На штриховке. На переходах света и тени. На шероховатой текстуре бумаги под пальцами.

Получалось плохо.

Рука то и дело дрожала, а мысли упрямо возвращались к рисунку, спрятанному в папке.

Каждый раз, когда в кабинете звучал низкий голос Микаэля, Сэм непроизвольно поднимал голову.

Это раздражало.

Очень.

Ему казалось, что преподаватель чувствует каждый его взгляд.

Или, что ещё хуже, замечает его замешательство.

— Эй, ты чего завис?

Сэм вздрогнул и обернулся.

С соседнего мольберта на него смотрел какой-то третьекурсник. Его щека была испачкана синей краской, а на рукавах толстовки виднелись следы акрила всех возможных цветов.

Парень выглядел так, будто уже несколько суток жил в художественной мастерской.

— Ты смотришь на этот лист так, словно собираешься прожечь в нём дыру, — усмехнулся он. — Расслабься. Бумага пока ещё никого не съела.

Сэм невольно хмыкнул.

— Да... Просто задумался.

— Бывает.

Третьекурсник пожал плечами.

— Здесь многие так сидят первое время. Особенно перед выставками.

— Настолько заметно?

— Более чем.

Парень усмехнулся и кивнул на его рисунок.

— Хотя, если честно, это место само по себе странное.

— В каком смысле?

— Не знаю. Атмосфера какая-то особенная.

Он задумчиво оглядел кабинет.

— Иногда кажется, будто стены здесь помнят слишком много чужих мыслей.

Сэм невольно посмотрел на старые рисунки, развешанные вдоль стен.

Возможно, в этом что-то было.

За каждым холстом стояли чьи-то переживания, страхи, воспоминания.

Чьи-то бессонные ночи.

Чьи-то мечты.

Но сейчас его мысли занимало совсем другое.

Точнее, другой человек.

И от этого становилось не по себе.

Следующий час пролетел незаметно.

Постепенно кабинет начал пустеть.

Студенты собирали вещи, переговаривались между собой, обсуждали планы на вечер и предстоящую выставку.

Кто-то смеялся.

Кто-то жаловался на нехватку времени.

Кто-то уже строил грандиозные планы на будущий шедевр.

Сэм не спешил.

Он медленно складывал карандаши в пенал, аккуратно закрывал папку и старался не думать о том, что лежит внутри.

— Милтон.

Сэм замер.

Он узнал этот голос сразу.

Слишком хорошо узнал.

Подняв голову, он увидел Микаэля.

Тот стоял всего в нескольких шагах.

Теперь, когда занятие закончилось, преподаватель выглядел иначе. Более собранным. Более закрытым.

Словно между ним и остальным миром снова появилась привычная дистанция.

— Да? — тихо спросил Сэм.

Взгляд Микаэля скользнул к папке, которую он прижимал к груди.

— Твой рисунок.

Сэм почувствовал неприятное напряжение в плечах.

— Что с ним?

— Не прячь его так, будто это государственная тайна.

В голосе преподавателя мелькнула лёгкая насмешка.

Сэм смутился.

— Это всего лишь набросок.

— Правда?

— Да.

— Забавно.

Микаэль слегка наклонил голову.

— Обычно люди не защищают «всего лишь наброски» с таким усердием.

Сэм открыл рот, но так и не придумал, что ответить.

К счастью, Микаэль продолжил сам.

— Он ещё не закончен?

— Нет.

— И что именно тебя не устраивает?

Сэм замялся.

Всё.

И одновременно ничего.

Дело было вовсе не в рисунке.

Проблема заключалась в том, что он слишком хорошо знал, кого именно нарисовал.

— Просто хочу доработать некоторые детали, — наконец произнёс он.

Микаэль несколько секунд смотрел на него.

Слишком внимательно.

Будто пытался увидеть не рисунок, а мысли, которые Сэм так старательно скрывал.

— Готовность — понятие относительное, — спокойно сказал преподаватель. — Иногда самые честные работы появляются именно тогда, когда художник перестаёт себя контролировать.

Сэм почувствовал, как сердце пропустило удар.

Он хотел спросить, что именно Микаэль увидел в рисунке.

Понял ли он хоть что-нибудь.

Догадался ли.

Но вопрос так и остался невысказанным.

— Принеси его на следующую лекцию, — продолжил Микаэль.

— Зачем?

— Потому что я хочу посмотреть на него ещё раз.

Сэм нервно сглотнул.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Да.

— Отлично.

Микаэль коротко кивнул.

После чего направился к выходу.

Сэм уже решил, что разговор окончен.

Но возле двери преподаватель неожиданно остановился.

Лишь на секунду.

— И ещё кое-что.

Сэм поднял голову.

— Не пытайся перерисовать его заново.

— Почему?

Микаэль чуть заметно улыбнулся.

Усталой, едва уловимой улыбкой.

— Потому что художники слишком любят исправлять то, что не нуждается в исправлении.

Он взялся за дверную ручку.

— Ошибки делают работу живой.

С этими словами он вышел из кабинета.

Дверь тихо закрылась.

Сэм остался один среди почти пустой аудитории.

Несколько секунд он просто стоял на месте.

Потом медленно посмотрел на свои руки.

На пальцах всё ещё оставались тёмные следы графита.

И почему-то сейчас они казались ему частью рисунка.

Частью того, что он так отчаянно пытался спрятать.

— Ошибки делают работу живой... — едва слышно повторил он.

Слова продолжали звучать в голове.

Слишком настойчиво.

Слишком лично.

Он поднял папку и направился к выходу.

Но по дороге поймал себя на одной мысли.

Ему отчаянно хотелось узнать, что именно увидел Микаэль в том рисунке.

И почему его слова прозвучали так, будто речь шла вовсе не о карандашных линиях на бумаге.

А о людях.