1 глава

Конец октября в девяносто четвертом выдался на редкость паршивым. Москва не просто мерзла - она задыхалась в липком, грязном тумане, который намертво въедался в бетонные коробки окраин. Погода стояла мерзкая, сырая, из тех, когда небо неделями держится одного оттенка - цвета мокрого асфальта, и солнце кажется лишь глупым слухом. Мелкий, похожий на пыль дождь шел беспрестанно, превращая нерасчищенные дороги спальных районов в сплошное месиво из глины и пожелтевших, гниющих листьев. Кое-где во дворах, прямо в самые глубокие лужи, местные жители цинично бросали старые, протертые до дыр советские ковры. По ним, как по зыбким мосткам, люди перебирались от подъезда к автобусным остановкам, стараясь не зачерпнуть болотную жижу дырявыми подошвами. Между пятиэтажками сиротливо тянулись тонкие, голые березы, их белые стволы в сумерках казались призраками, караулящими эту беспросветную нищету.
На самой кромке этого серого мира, где город фактически заканчивался, испуганно жалась к пустырю старая хрущевка. Панельный дом с облупившейся розовато-серой штукатуркой выглядел так, словно пережил бомбежку. Стены покрывали потеки от прохудившейся крыши, а на ржавых балконных решетках третьего этажа чья-то фанатичная рука когда-то вывела белой краской крупные, теперь уже потрескавшиеся буквы: «МИР И СЧАСТЬЕ В ИИСУСЕ ХРИСТЕ!». На фоне выбитых стекол в подезде и общего запустения эта надпись смотрелась как злая насмешка.
В квартире на четвертом этаже пахло именно так, как пахнет безнадежность: приторным угаром дешевого самогона, пережаренным луком и застарелым сырым сигаретным дымом. Мать Любы, женщина с неопределимым из-за пьянства возрастом, уже с самого утра была «хороша». Она сидела на кухне, подперев тяжелой, опухшей щекой голову, и бессмысленным взглядом смотрела в мутное окно. Перед ней стоял граненый стакан и тарелка с заветренной коркой серого хлеба. Ее когда-то, возможно, красивое лицо давно превратилось в маску из мелких морщин и синяков под глазами, а редкие, нечесаные волосы стояли колом. Мать что-то тихо, нечленораздельно бормотала себе под нос - то ли ругала покойного отца, то ли просто проклинала весь белый свет, периодически заходясь в тяжелом, надрывном кашле.
Люба стояла в дверном проеме, стараясь даже не дышать этим воздухом. На ней были натянуты старые спортивные штаны и растянутый свитер, но вся эта убогая обстановка словно не имела над ней власти. Тонкая, бледная, с ломаными линиями плеч, она смотрела на мать без злости - только с глухой, вымороженной тоской, которая въелась в её девятнадцать лет крепче любого тумана. Она знала, что через час мать уснет прямо за столом, и в квартире наступит гробовая, звенящая тишина, нарушаемая лишь стуком каплей по жестяному козырьку балкона.
Глядя на мать, Люба невольно вспомнила июль. Сухой, удушливый, разбивший её жизнь на «до» и «после».
В школе она была примерной отличницей - из тех тихих, аккуратных девочек, которые допоздна засиживаются в библиотеках и аккуратно ведут конспекты. Учителя пророчили ей светлое будущее, а Люба наивно верила, что пачка дипломов и школьная золотая медаль станут её пропуском из этого серого гетто. Она мечтала поступить на филфак, видела себя в строгих лекционных залах. Экзамены были сданы блестяще, и в тот роковой день, в день официального зачисления, она должна была поехать в институт. Впервые за долгое время Люба улыбалась, гладила единственное приличное платье.
Но у её матери на этот день были другие планы. Точнее, у очередного сожителя матери - приземистого, пахнущего перегаром и тюремными нарами Толика. Он праздновал какую-то свою мелкую воровскую удачу, мать уже не вязала лыка, а Люба просто оказалась не в том месте. Когда Толик пьяным ввалился на кухню и начал распускать руки, Люба, всегда молчавшая, впервые крикнула ему в лицо всю свою брезгливость. Результат оказался скорым и страшным. Толик бил её молча, тяжело, с глухим остервенением человека, который ненавидит чужую чистоту. Мать в это время спала, уткнувшись лицом в клеенку.
В институт Люба, конечно, не поехала. Ни в тот день, ни на следующий. Образование так и осталось несбывшейся сказкой из прошлой жизни. Вместо студенческой скамьи были полтора месяца кошмара. Полтора месяца Люба буквально кисла на старом, продавленном диване в большой комнате, где изорванная обивка колола спину сквозь простыню.
Первые три недели она вообще едва могла подняться - ребра отзывались адской болью на каждый вдох, а лицо превратилось в сплошное фиолетово-желтое месиво. Но страшнее физической боли была пустота, поселившаяся внутри. Она лежала днями напролет, отвернувшись к стене, и смотрела на отслаивающиеся обои. Мимо её дивана, пошатываясь, ходила мать, иногда равнодушно бросая на одеяло корку хлеба, иногда причитая. Толик исчез через пару дней после побоев, украв у матери последние копейки, но Любе было плевать. Вместе со сходами синяков в ней умирала та прежняя, правильная девочка. На её месте рождалось что-то новое - холодное, фатальное и абсолютно равнодушное к собственной судьбе.
Жизнь никогда не была милостива к Любе, а после смерти отца - так точно. Осколки того далекого, детского счастья иногда вспыхивали в памяти, но теперь они казались кадрами из чужого, импортного кино. До второго класса, пока папа был жив, они жили действительно хорошо. По меркам ломающихся, хаотичных девяностых их семья считалась крепким средним классом. Папа крутился, зарабатывал, и в их квартире всегда было чисто, уютно и невероятно вкусно пахло домашней едой. В те времена повального дефицита и бесконечных кризисов полная кастрюля наваристого борща и свежий гуляш уже казались немыслимой роскошью. Мама тогда была совсем другой: молодой, удивительно красивой, ухоженной женщиной, которая заливисто смеялась и гордо шла под руку с мужем.
А потом всё полетело в задницу. Отца убили какие-то бандиты - обычное дело для того сурового времени, чья-то чужая разборка за торговые точки, в которую он случайно вклинился. Мама сломалась сразу, шумно и страшно. Горе она попыталась утопить в стакане, и очень скоро эта трясина затянула её с головой. Красота сошла, как дешевая побелка под дождем, а квартира превратилась в притон.
Маленькой Любе пришлось взрослеть в один миг. Голод - не тетка, караулить её слезы никто не собирался. Вцепившись тонкими пальцами в тяжелый чугунный нож, Люба сама научилась чистить картошку, варить пустые супы из ничего и драить полы, вымывая из углов следы маминых бесконечных попоек. Хрупкая девочка крутилась как могла. С третьего класса она уже вовсю помогала тете Томе, сердобольной соседке, которая держала палатку на местном продовольственном базаре. Люба таскала тяжелые ящики, подметала пятачок перед прилавком, мерзла часами на пронизывающем ветру, раскладывая мерзлые овощи. Денег ей, одиннадцатилетней девчонке, конечно, никто бы не дал - время было слишком голодное и жадное. Но тетя Тома платила честно: то завернет в газету кусок ливерной колбасы, то сунет в карман пару луковиц и буханку черствого хлеба. Это и спасало.
Сейчас, в свои девятнадцать, Люба уже не просила милостыни у судьбы. На филфак путь был закрыт, и она устроилась работать в грязный коммерческий ларек на перекрестке у автобусного кольца. Маленькая железная коробка, продуваемая всеми ветрами, стала её крепостью. Через узкое, вечно засиженное мухами окошко она торговала нехитрым ассортиментом: пачками «Примы» и «Мальборо», черствым серым хлебом, жевательными резинками «Love is...», растворимым кофе в пакетиках и дешевой паленой водкой, за которой по вечерам выстраивалась очередь из местных доходяг. Именно здесь, среди матерной ругани, сигаретного дыма и запаха сырого бетона, Люба и проводила свои серые, неотличимые друг от друга дни. Настоящая королева помойки, выжившая вопреки всему.
Работать приходилось сутки через двое. Тяжелый, выматывающий график: двадцать четыре часа ты сидишь запертой в железной банке, а потом двое суток пытаешься прийти в себя и не сойти с ума в четырех стенах родной хрущевки. Сегодня был первый выходной.
Мать, как Люба и ожидала, отключилась прямо за кухонным столом, уткнувшись тяжелым лбом в холодный заветренный хлеб. Люба вздохнула, привычно и беззвучно. Она аккуратно, чтобы не разбудить, отодвинула мамину голову в сторону, разгребла скопившийся на столе мусор, выкинула пустые бутылки и остатки какой-то склизкой еды. На счастье, в их квартире хотя бы не отключили воду и газ. Это было настоящим чудом по нынешним временам, но за коммунальные услуги Люба стабильно отдавала последние крохи. Платила, правда, редко - раз в три месяца, когда хозяин ларька соизволил выдать ей копеечную зарплату. Чтобы совсем не протянуть ноги, Люба иногда тихонько подворовывала у себя же в киоске: то пачку сигарет подороже спишет на «брак» и перепродаст местным, то заберет домой банку тушенки.
Чиркнув спичкой, она зажгла конфорку и поставила старый, покрытый копотью чайник. Никакого индийского со слоном или заморского «Пиквика» у неё не было. Люба заварила себе сушеную липу, которую сама собирала прошлым летом на заброшенных дачах за кольцевой дорогой. Нарезала хлеб - не жалея, толщиной в два пальца, - и медленно позавтракала, глядя на то, как пар поднимается над щербатой кружкой. Простой, сиротский завтрак, от которого в животе наконец разлилось приятное тепло.
Отрешенно одевшись в безразмерную серую куртку и натянув старые ботинки, Люба вышла на улицу. Сырой воздух махом обжег лицо после угарной кухонной тесноты. Ноги сами понесли её в сторону автобусного кольца, мимо серых хрущевок и убогих берез. Сегодня в их ларьке была смена Светки - Любиной «подружки». Назвать её настоящей подругой было сложно, скорее - товарка по несчастью. Светка была на год старше, кричаще рыжая, с вечно растрепанной челкой и дерзким взглядом. Она выросла в точно такой же нищей семье, на той же окраине, а то и хуже - у Светки отец отбывал уже третий срок, а братья промышляли мелким гоп-стопом. Две девчонки, выброшенные на обочину новой жизни, они понимали друг друга без лишних слов, просто глядя сквозь мутное стекло торгового окошка на этот замерзающий, жестокий мир.
Подошва старого ботинка скользнула по мокрому, раскисшему ковру, который кто-то бросил прямо в колею, и Любу качнуло вперед. Она едва успела сделать шаг на пешеходный переход, как утреннюю тишину окраины разорвал оглушительный, яростный визг тормозов. Грязная жижа из-под колес веером взметнулась вверх, едва не достав до её куртки.
Прямо перед её коленями, тяжело дыша перегретым мотором, замер огромный, лакированный черный «Мерседес» - хищный, дорогой, совершенно чужой в этом сером захолустье.
Дверь со стороны водителя распахнулась с глухим стуком. Из салона, обдав Любу запахом дорогого табака, кожаных сидений и тяжелого парфюма, буквально вылетел мужчина. На вид ему было лет двадцать пять. Дорогое черное пальто расстегнуто, под ним - идеальный пиджак, взгляд под каштановой челкой горел бешеной, звериной злостью. Он хлопнул дверью так, что машина вздрогнула, и сразу же пошел на нее с криками:
- Ты больная? Ты под ноги вообще не глядишь?! Ты че творишь, овца?!
Люба от неожиданности и страха сперва опешила, сердце испуганной птицей забилось в груди, но уже через секунду внутри вскипела привычная, выработанная годами дворовой жизни злость. Терять ей было нечего, а глотать чужие помои она отвыкла еще в детстве. Одернув куртку, она шагнула навстречу мужчине и закричала в ответ, срывая голос:
- А чего ты орешь на меня?! Резаный, что ли?! Это ты схерали едешь так, что пешехода не видишь! Тормоза купи, придурок!
Мужчина на секунду замер, явно не привыкший, чтобы в этом городе на него кто-то смел повышать голос. Он смерил её быстрым, цепким взглядом: бледная, худая девчонка в убогой куртке, из-под которой торчит ворот старого свитера, но в глазах - ни капли страха, только чистая, ледяная ярость. Он сделал шаг ближе, нависая над ней всей своей опасной фигурой, и процедил сквозь зубы:
- Борзая слишком, вижу! Ты хоть знаешь, с кем говоришь, пигалица?
Люба только зло сплюнула в сторону, сжимая кулаки в карманах. Ей было глубоко плевать, кто перед ней - бандит, коммерсант или черт с рогами.
- А тебе чего?! - отрезала она, глядя ему прямо в глаза. - Езжай куда ехал, уважаемый!
У него на лбу от злости аж вена вздулась - багровая, напряженная, готовая лопнуть. Саша Белов привык, что перед ним люди спины гнули, а тут какая-то пигалица из подворотни смеет зубы скалить. Он несколько секунд дико, тяжело смотрел на нее, сжимая кулаки так, что кожа на костяшках побелела. Казалось, еще мгновение - и он сотрет её в порошок. Но марать руки о заморыша в заношенной курточке прямо посреди улицы было ниже его достоинства.
Резко развернувшись на каблуках дорогих туфель, он буркнул себе под нос глухое, яростное:
- Сука...
Дверь «Мерседеса» захлопнулась с тяжелым, породистым щелчком. Мотор взревел, как раненый зверь, и немецкая иномарка с места рванула вперед, обминая Любу на пешеходном переходе всего в каком-то каком-то десятке сантиметров. Обдала на прощание едким выхлопным дымом и грязными брызгами из-под широких колес, растворяясь в серой пелене тумана.
Люба даже не дрогнула. Она лишь проводила взглядом удаляющиеся красные габаритные огни и молча продолжила свой путь к ларьку, хлюпая разбитыми ботинками по раскисшему ковру. Сердце, конечно, ухало где-то в районе горла, но внешне она оставалась каменной.
«Вот же индюк холеный, - зло подумала она, поглубже пряча руки в карманы куртки. - Папаша небось деньгами снабжает, тачку купил, авторитет дутый нацепил, а он и рад пальцы гнуть перед простыми людьми. Думает, если при бабках, так ему и хозяина дорог из себя строить можно». Люба понятия не имела, кто это был на самом деле. Для неё все эти молодые парни в дорогих пальто и на черных машинах были на одно лицо - зажравшиеся мажоры или бандиты, которые тяжелее пистолета в жизни ничего не поднимали.
Она дошла до автобусного кольца, где среди луж и оберток от жвачек криво стоял её родной железный киоск. Светка уже вовсю хозяйничала внутри: сквозь мутное окошко было видно её ярко-рыжую макушку и дым от сигареты. Люба постучала тремя короткими ударами по стеклу, давая понять, что своя пришла. Пора было отвлечься от дорожного происшествия и окунуться в привычную рутину окраинной жизни.