21.

* * *

Солнце било прямо в глаза — наглое, беспощадное, обличающее. Я зажмурилась и попыталась зарыться лицом в подушку, но подушка пахла им, и это окончательно выдернуло меня из сна.

Тело ломило. Каждую мышцу, каждую косточку, каждый сантиметр кожи. Я попробовала пошевелиться и тихо зашипела — между ног саднило, бёдра горели синяками, на шее пульсировало там, где он вчера старательно оставлял свои метки.

Рядом кто-то заворочался. Я замерла, боясь дышать, а потом вспомнила всё.

Я медленно повернула голову. Он лежал на животе, разметавшись по кровати, одеяло сползло куда-то на пол, обнажая широкую спину с выступающими позвонками и татуировками, которых я толком не разглядела вчера. Тёмные волосы падали на лицо, губы были приоткрыты, дыхание — ровным, глубоким.

Спал. Настоящий. Рядом.

Вчерашняя ночь не приснилась.

Телефон зазвонил.

Я подскочила так резко, что всё тело отозвалось вспышкой боли. Метнулась к тумбочке, нашарила трубку и успела нажать «принять» до того, как проклятый звонок разбудит его.

— Алло? — прошептала я в трубку, хриплым, севшим после криков голосом.

— Эвелин? — голос отца. Бодрый, громкий, такой родной и такой невозможный здесь и сейчас. — Солнышко, ты ещё спишь? Я разбудил?

Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом запустилось в режиме «бешеный галоп».

— Пап? — выдохнула я. — Ты... что случилось?

— Да ничего не случилось! — он говорил так, будто стоял на солнечной улице, а не в своей машине где-то там. — Соскучился просто. Решил сделать сюрприз и приехать, проведать свою девочку.

Я перестала дышать.

— Что? — прошептала я.

— Я уже подъезжаю, — голос отца звучал довольно. — Минут через десять буду. Ты дома? Я захватил те пирожные, которые ты любишь, из той кондитерской...

— Пап, — перебила я, пытаясь, чтобы голос звучал ровно. — Пап, подожди. Я... я не одна.

— Что? — он не понял. — Не одна? Подружка твоя, Несса, что ли? Ничего страшного, я тоже её угощу.

— Нет, не Несса, — я зажмурилась и прикусила губу. — Я... пап, может, не сегодня? Я плохо себя чувствую, простудилась, наверное...

— Тем более! — обрадовался он. — Я тебе чай с лимоном сделаю, заботу обеспечу. Да что с тобой, Эвелин? Ты какая-то странная.

Я открыла глаза и посмотрела на комнату.

Разбитое зеркало валялось на полу осколками, в которых отражался солнечный свет. Стул лежал на боку с отломанной ножкой. Мои вещи — трусы, майки, книги — были разбросаны по всей комнате, как после погрома. На стене темнела вмятина от его кулака. Окно — с треснутым стеклом.

И посреди всего этого — голая я и голый Пэйтон Мурмайер, развалившийся на моей кровати.

— Эвелин? — голос отца выдернул меня из ступора. — Ты меня слышишь? Я уже у твоего дома, паркуюсь.

Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.

— Пап, подожди, — выдохнула я. — Не заходи пока. Пожалуйста. Я... я не могу тебя впустить.

Тишина в трубке. Потом голос отца — уже другой, настороженный:
— Что случилось? Ты в порядке?

— Да, — слишком быстро. — Да, я в порядке. Просто...

— Эвелин, — перебил он. — Я уже иду к лифту. Если ты не откроешь, я вызову полицию. Ты меня знаешь.

Я знала. Он мог.

Я зажмурилась, чувствуя, как слёзы отчаяния подступают к глазам. И в этот момент рядом раздалось ленивое:

— Кто там?

Я дёрнулась и посмотрела на кровать. Пэйтон приподнялся на локте, щурясь на солнце. Тёмные волосы торчали в разные стороны, на лице — след от подушки, а в глазах — сонное недоумение.

Он посмотрел на меня. Потом на комнату. Потом снова на меня.

— Ты чего застыла? — спросил он хрипло.

Я смотрела на него и понимала, что выхода нет. Через несколько минут мой отец будет стоять под дверью. В моей квартире — бардак, на мне — синяки и запах секса, а в моей кровати — человек, из-за которого всё это произошло.

— Пэйтон, — выдохнула я в трубку, зажимая динамик рукой. — Одевайся. Быстро.

— Что? — он моргнул, не понимая.

— Мой папа, — голос сорвался. — Он уже внизу. Едет сюда. Если он увидит тебя... если увидит это...

Я обвела рукой комнату.

Пэйтон смотрел на меня секунду. Потом до него дошло. Он сел на кровати, провёл рукой по лицу и выдохнул:

— Твою мать.

Я отняла руку от трубки.

— Пап, — сказала я, пытаясь удержать голос. — Дай мне десять минут. Пожалуйста. Просто подожди внизу.

— Эвелин, что происходит?

— Ничего, — выдохнула я. — Просто дай мне десять минут. Умоляю.

Тишина. Потом тяжёлый вздох.

— Хорошо, — сказал отец. — Десять минут. Но если ты не откроешь — я ломаю дверь.

Гудки.

Я уронила телефон на кровать и посмотрела на Пэйтона.

Он уже встал, натягивал джинсы. Спокойный, собранный — совсем не тот, кто минуту назад лениво щурился на солнце.

— Что убирать? — спросил он коротко.

Я смотрела на разрушенную комнату, на осколки, на разбросанные трусы, на вмятину в стене.

— Всё, — выдохнула я. — Нам нужно убрать всё. За десять минут.

Пэйтон усмехнулся — невесело, но с каким-то странным блеском в глазах.

— Ты серьёзно думаешь, что мы успеем?

— Должны, — я вскочила с кровати, поморщившись от боли между ног. — Если мой папа увидит это... если он увидит тебя...

— То что? — Пэйтон подошёл ближе, взял меня за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Убьёт меня? Сдаст полиции? Запрет тебя в башне?

— Он испортит мне жизнь, — выдохнула я. — Он заплатил за эту квартиру. Он оплачивает мою учёбу. Если он узнает, что я связалась с тобой, с бывшим зеком, с человеком, который...

Я замолчала, потому что поняла, что говорю.

Пэйтон смотрел на меня. В его глазах не было обиды. Только понимание.

Мы метались по квартире как угорелые. Я — в одной майке и трусах, потому что на нормальную одежду просто не было времени, Пэйтон — в наполовину застегнутых джинсах и с голым торсом, потому что его футболка куда-то затерялась в этом аду.

— Веник где? — рявкнул он, оглядываясь.

— В кладовке! — крикнула я, хватая с пола разбросанные вещи и запихивая их в шкаф. Трусы, майки, книги, какие-то бумаги — всё летело внутрь, не разбирая.

Пэйтон вылетел из кладовки с веником и совком, заметая осколки с такой скоростью, будто всю жизнь только этим и занимался. Я на секунду замерла, глядя на него — криминальный авторитет, только что вышедший из тюрьмы, с веником в руках, голый по пояс, с татуировками на спине, подметает пол в моей квартире.

Если бы не папа за дверью, я бы рассмеялась.

— Стул! — крикнула я, заметив сломанный стул.

Он подхватил стул, прислонил к стене — сломанной ножкой внутрь, чтобы не бросалась в глаза.

— Зеркало! — крикнул он, заметая последние осколки.

Я рванула к комоду, схватила рамку с маминой фотографией — она чудом уцелела — и сунула в ящик. От греха подальше.

— Окно! — выдохнула я, увидев треснутое стекло.

Пэйтон подскочил к окну, дёрнул штору, задвигая её так, чтобы трещина оказалась скрыта.

Мы замерли посреди комнаты, тяжело дыша. Я огляделась — вроде бы жить можно. Если не приглядываться. Если не заходить в спальню. Если не задавать вопросов.

— Чёрт, — выдохнула я. — Чёрт, чёрт, чёрт.

— Всё нормально, — Пэйтон подошёл ко мне, выдохнул. — Выживем.

Он посмотрел на меня — в одной майке, растрёпанную, с синяками на ногах, со следами его губ на шее. И вдруг улыбнулся. Коротко, почти незаметно.

— Бля, Эви, — прошептал он.

— Что?

— Ты пиздец какая красивая, — он провёл большим пальцем по моей щеке. — Иди оденься. Я пока свалю.

Я кивнула и рванула в спальню, натянула первые попавшиеся джинсы и какую-то кофту с длинным рукавом, чтобы спрятать синяки на руках. Подбежала к зеркалу в прихожей — боже, на шее... это невозможно скрыть. Воротник кофты немного прикрывал, но если папа подойдёт близко...

— Потом придумаешь, — Пэйтон появился сзади, уже в футболке, которую нашёл под кроватью. — Я через чёрный ход.

Он уже взялся за ручку двери, когда мы оба замерли.

Звонок в дверь.

Резкий, требовательный, громкий.

Мы замерли посреди прихожей. Пэйтон застыл у двери, я — в двух шагах от него. Взгляды встретились.

— Эвелин! — голос отца из-за двери. — Я знаю, что ты там! Открывай!

Я смотрела на Пэйтона. Пэйтон смотрел на меня. Между нами было не больше метра, и этот метр пульсировал током.

Он вдруг резко рванул, прижимая меня к себе, впиваясь в мои губы поцелуем — жадным, коротким, обжигающим. Одной рукой обхватил за талию, второй — сжал мою попу, грубо, собственнически, до боли в пальцах.

Я застонала ему в рот, вцепившись в его плечи.

— Эвелин! — снова стук в дверь.

Он оторвался, тяжело дыша. Посмотрел в глаза.

— Напишешь, как он уедет, — выдохнул он.

И скользнул к чёрному ходу. Я услышала, как щёлкнул замок, как тихо закрылась дверь.

— Иду! — крикнула я, пытаясь выровнять дыхание.

Подбежала к зеркалу — губы опухли, глаза горят, щёки красные. Я провела рукой по волосам, одёрнула кофту, пригладила воротник, прикрывая засосы.

Глубокий вдох.

Выдох.

Я открыла дверь.

На пороге стоял отец. В руках — коробка с пирожными и букет цветов. Он улыбался, но в глазах уже закрадывалось подозрение.

— Эвелин, — сказал он, оглядывая меня с головы до ног. — Ты чего так долго?

— Прихорашивалась, — выдохнула я, натягивая улыбку. — Ты же сказал, что едешь, а я только проснулась.

Отец шагнул внутрь, оглядывая прихожую. Я молилась всем богам, чтобы он не заметил ничего странного.

— А почему у тебя щёки красные? — спросил он, принюхиваясь. — И чем это пахнет?

Я замерла.

В воздухе витал запах секса, пота и разрушения. Свежий, настырный, невозможный.

— Я... — начала я, но в голову ничего не приходило.

Отец посмотрел на меня. Потом в сторону спальни. Потом снова на меня.

— Эвелин, — сказал он тихо. — Что здесь происходит?

— Чем пахнет? — переспросила я, и голос предательски дрогнул. — Я... я не знаю. Наверное, освежитель воздуха закончился...

Отец смотрел на меня. Смотрел так, как смотрел только в детстве, когда я разбила его любимую вазу и пыталась соврать, что это кошка.

— Эвелин, — сказал он тихо. — Я не вчера родился. Я знаю, чем пахнет в квартире, где только что был мужчина.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Пап, я...

— Ты одна? — перебил он.

— Да, — слишком быстро. — Конечно, одна.

Он шагнул вперёд, обходя меня, и направился в спальню. Я рванула за ним, чувствуя, как паника захлёстывает с головой.

— Пап, не ходи туда, там не убрано, я не успела...

Он уже стоял на пороге.

Я зажмурилась, ожидая самого страшного. Но когда открыла глаза, увидела только его спину. Он стоял неподвижно, разглядывая комнату.

Сдвинутая мебель. Задёрнутая штора на треснутом окне. Следы веника на полу, но не везде — кое-где ещё блестели мелкие осколки, которые мы не заметили.

— Эвелин, — голос отца стал жёстким, как сталь. — Что здесь произошло?

Я молчала. Слова застряли где-то в горле, превратившись в колючий ком.

Он повернулся ко мне. Посмотрел на мою шею. Я машинально дёрнула воротник выше, но было поздно — он увидел.

Увидел засосы. Свежие, яркие, его метки.

— Боже мой, — выдохнул отец. — Эвелин...

— Пап, это не то, что ты думаешь...

— Не то? — его голос сорвался. — А что это? Ты стоишь передо мной в кофте, которая не скрывает и половины того, что у тебя на шее, в квартире, которая выглядит так, будто здесь прошёл ураган, и говоришь, что это не то, что я думаю?

— Пап, пожалуйста...

— Кто он? — перебил отец. — Я хочу знать имя человека, который довёл мою дочь до такого состояния.

Я молчала. Потому что не могла сказать правду. Потому что если бы я сказала «Пэйтон Мурмайер, бывший зек, из криминальной семьи», отец бы не просто ушёл — он бы вызвал полицию, нанял адвокатов, сделал всё, чтобы этот человек никогда больше не приблизился ко мне.

— Ты молчишь? — в голосе отца появилась горечь. — Ты не хочешь говорить мне правду?

— Пап, это сложно...

— Сложно? — он усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Я плачу за твою учёбу, Эвелин. Я снял тебе эту квартиру, чтобы ты жила в безопасности, чтобы ни в чём не нуждалась, чтобы могла спокойно учиться. А ты что делаешь?

Я чувствовала, как слёзы подступают к глазам.

— Я учусь, — прошептала я.

— Правда? — он обвёл рукой комнату. — И поэтому здесь всё разгромлено? И поэтому ты выглядишь так, будто не спала всю ночь? И поэтому от тебя пахнет...

Он замолчал, сжав челюсть.

— Я не узнаю тебя, Эвелин, — сказал он тихо. — Моя девочка, которая всегда была такой скромной, такой правильной, вдруг превращается в...

Он не договорил. Но я знала, какое слово повисло в воздухе. Шлюха. Проститутка. Дрянь.

— Пап, не надо, — выдохнула я, чувствуя, как слёзы текут по щекам.

— А что мне надо? — он повысил голос. — Смотреть, как ты катишься в пропасть? Молчать, когда моя дочь, моя единственная дочь, ради которой я горбатился всю жизнь, занимается здесь непонятно чем с непонятно кем?

— Он не непонятно кто!

Я выкрикнула это раньше, чем успела подумать. И замерла.

Отец замер тоже.

— Ах, не непонятно кто? — переспросил он тихо. — Значит, ты знаешь его? Значит, это не случайный парень?

Я молчала, проклиная свой язык.

— Кто он, Эвелин? — отец сделал шаг ко мне. — Я хочу знать имя. Сейчас же.

— Я не скажу.

— Ты не скажешь? — он смотрел на меня с такой болью в глазах, что у меня сердце разрывалось. — Ты защищаешь его? После того, что он сделал с твоей квартирой? После того, как он оставил тебя в синяках?

— Это не он, — выдохнула я. — Синяки... это не от того, что ты думаешь.

— А от чего? — в голосе отца звучала такая горечь, что я не выдержала.

— Это по обоюдному согласию, — прошептала я. — Я хотела этого.

Отец смотрел на меня так, будто я ударила его.

— Ты... — начал он и замолчал. Провёл рукой по лицу. — Боже, Эвелин. Я не знаю, кто ты сейчас. Я не знаю, что с тобой случилось. Но та девочка, которую я отправлял сюда учиться... её больше нет.

— Пап, не надо...

— Надо, — перебил он. — Ты живёшь на мои деньги. Ты учишься на мои деньги. И пока это так, ты будешь делать то, что я считаю правильным.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё закипает. Страх, стыд, обида — всё смешалось в один огромный ком, который рвался наружу.

— Ты не имеешь права! — выкрикнула я.

— Не имею? — он шагнул ко мне. — Я твой отец!

— И что? — во мне вдруг проснулась злость. Та самая, которую я так долго прятала. — Ты платишь за мою учёбу? Да, спасибо! Но это не даёт тебе права лезть в мою личную жизнь!

— В личную жизнь? — отец усмехнулся. — Ты называешь это личной жизнью? Беспорядок, синяки, запах секса?

— А ты хотел, чтобы я до тридцати лет в девственницах ходила? — выкрикнула я.

Отец замер. Посмотрел на меня так, будто я дала ему пощёчину.

— Ты... — выдохнул он. — Ты сейчас серьёзно?

Я молчала, тяжело дыша. Слёзы текли по щекам, но я их не вытирала.

— Значит, так, — отец развернулся и пошёл к выходу. — Я уезжаю. Мне нужно подумать. И тебе советую подумать о том, что ты делаешь со своей жизнью.

— Пап, подожди...

— Нет, — он остановился у двери, не оборачиваясь. — Когда захочешь поговорить нормально — позвони. Когда поймёшь, что я прав — позвони. А пока...

Он открыл дверь.

— Пока ты остаёшься одна.

Дверь захлопнулась.

Я стояла посреди прихожей, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как мир рушится. Слёзы текли ручьём, но я даже не пыталась их остановить.

Тишина. Только мои всхлипы.

А потом из чёрного хода донёсся тихий скрип. Дверь приоткрылась, и в проёме показался Пэйтон.

Он смотрел на меня. Молча. Серьёзно.

— Эви, — выдохнул он.

Я посмотрела на него и разрыдалась в голос.

Он шагнул ко мне, притянул к себе, обнял. Я уткнулась лицом в его грудь и плакала, плакала, плакала.

— Всё хорошо, — шептал он мне в макушку. — Я здесь. Я никуда не уйду.

— Он уехал, — всхлипывала я. — Он сказал, что не узнаёт меня. Что я больше не его девочка.

— Глупый твой папа, — выдохнул Пэйтон. — Ты как раз его девочка. Просто теперь ещё и моя.

Я подняла на него заплаканные глаза.

— Что мне делать? — прошептала я.

— Жить, — ответил он просто. — Дышать. И не плакать. А со всем остальным разберёмся.

Он поцеловал меня в лоб. Я прижалась к нему и закрыла глаза.