4.

Он, блядь, собирается сделать меня своей? Серьезно?

* * *

Стекло в такси холодное, я прижимаюсь к нему лбом и смотрю, как мимо проплывают огни. Вест-Сайд, Бродвей, какие-то магазины, которые я все равно не запоминаю. За окном Нью-Йорк никогда не спит, а у меня такое чувство, будто я вообще никогда не проснусь после сегодняшней ночи.

Я в его толстовке.

Я не помню, как согласилась ее взять. Он просто снял ее, накинул мне на плечи.

Я стояла у стены этого гребаного магазина и смотрела на него, а он смотрел на меня так, будто я была единственной девушкой на планете. Хотя я знаю — я не единственная. Я вообще никто.

Толстовка пахнет сигаретами и чем-то еще. Чем-то, от чего внутри все сжимается. Я вдыхаю этот запах снова и снова, как ненормальная, и думаю: что со мной не так? Нормальные люди после такого бегут. Вызывают копов, прячутся, блокируют номера. А я сижу в такси и прижимаю к лицу его шмотку, будто это единственное, что у меня осталось.

Боже, я даже не знаю его номера.

Я продиктовала свой. Как дура. Он стоял и смотрел, как я открываю рот и выговариваю цифры одну за другой, и у него в глазах было что-то такое... темное. Голодное. Как будто он уже знал, что сделает с этим номером.

Я тру лицо ладонями. Тушь, наверное, размазалась по всему лицу. Несса так старалась, делала мне макияж, говорила, что я хорошо выгляжу. А сейчас я похожа на панду, которую переехал грузовик.

Но дело даже не в этом.

Дело в том, что я до сих пор чувствую его пальцы на своей шее. Как он провел по ключице, остановился у декольте. Это длилось секунду, может, две. Но я до сих пор горю в том месте, где он прикасался.

— Девушка, вам сюда? — таксист оборачивается, и я вздрагиваю.

— Что? А, да. Спасибо.

Я расплачиваюсь, выхожу из машины и стою у подъезда. Ноги ватные. Я смотрю на свою парадную, на коврик в вестибюле, на лифт и мне кажется, что я вообще не здесь. Что мое тело здесь, а я сама — все еще там, в том переулке, где он курил, прислонившись к стене, и смотрел, как его друзья ломают какого-то парня.

Я не должна была этого видеть.

Я не должна была там оказаться.

Но я оказалась. И он меня заметил.

Лифт едет медленно, я прислоняюсь спиной к холодной стене и закрываю глаза. В голове — белый шум. Я пытаюсь собрать мысли в кучу, но они разбегаются, как тараканы.

Пэйтон.

Я даже имя его не хотела знать. Несса сказала — держись подальше. Несса сказала — держаться ближе к ней.

Я тогда не сильно верила. Думала, ну что за чушь? Я просто иду на вечеринку, выпью немного, потанцую, посмотрю на людей. Это же Нью-Йорк, это же университет, это же...

Я зашла в квартиру.

Темно. Нессы нет, она осталась с этим Тейлором. Я одна в пустой квартире, в его толстовке, с его запахом на своей коже.

Я включаю свет в прихожей и смотрю на себя в зеркало. Волосы растрепались, глаза огромные, зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Я касаюсь пальцами губ — того самого места, уголка, куда он поцеловал.

Это был даже не поцелуй. Так, касание. Смазанное, быстрое, почти случайное. Но я чувствую его до сих пор.

Я захожу в спальню и первое, что делаю — ставлю телефон на зарядку. Руки трясутся, когда я втыкаю провод в розетку. Экран загорается, показывая один процент заряда, а потом гаснет.

Я сижу на кровати и смотрю на черный экран.

Он не дал мне свой номер.

Он взял мой.

И теперь я сижу и жду, как идиотка, хотя он даже не обещал написать. Он сказал: «Когда придет время, ты сама придешь». Он не сказал: «Я напишу». Он не сказал: «Я позвоню». Он просто стоял и смотрел, как я сажусь в такси, и в его глазах было обещание. Или угроза. Я до сих пор не разобралась.

Я встаю, иду в ванную. Снимаю платье — оно пахнет чужим домом, чужими людьми, чужой жизнью. Включаю воду, смываю макияж. Смотрю, как черная вода уходит в слив, и думаю о том, что могло бы быть, если бы я пошла другой дорогой. Если бы не свернула в тот переулок. Если бы Несса не оставила меня одну.

Но Несса оставила.

И я свернула.

Я выключаю воду, вытираю лицо полотенцем и смотрю на себя в зеркало. Чистое лицо, мокрые волосы, глаза все такие же бешеные.

— Возьми себя в руки, Эвелин, — шепчу я своему отражению. — Ты даже не знаешь его. Он псих. Он только что из тюрьмы. У него на лице написано «опасность».

Отражение молчит. Оно просто смотрит на меня и, кажется, тоже не верит ни одному моему слову.

Я возвращаюсь в спальню. На кровати валяется его толстовка — я бросила ее, когда пошла в душ. Сейчас я беру ее в руки, и она такая мягкая, такая большая, такая... его.

Я подношу ее к лицу и снова вдыхаю.

Пахнет. Сигареты и что-то древесное. Им.

Я должна ее постирать. Завтра. Или послезавтра. Или вообще никогда.

Я ложусь в кровать, натягиваю толстовку на себя прямо поверх пижамы. Она доходит мне до середины бедра, рукава я заворачиваю, чтобы было видно пальцы. Я ложусь на подушку и смотрю в потолок.

За окном шумит город. Сирена где-то далеко, музыка из соседнего дома, смех прохожих.

А я лежу и думаю о нем.

О том, как он смотрел. О том, как он дышал мне в ухо. О том, как его пальцы сжались на моем подбородке — не больно, но так, что я поняла: он может сделать больно, если захочет. Но не хочет. Пока.

Он сказал, что я буду думать о нем всю ночь.

Он был прав.

Я смотрю на телефон. Экран черный. Тишина.

Я даже не знаю, откуда он. Несса говорила — Нью-Джерси. Какая-то криминальная семья. Два года отсидел. За что — никто не знает.

Я должна бояться. Я обязана бояться. Это базовый инстинкт самосохранения, который должен сработать у любого живого существа.

Но я не боюсь.

Я боюсь только того, что он не напишет. Что завтра наступит, и пройдет, и послезавтра, и я пойду в Колумбийский, буду знакомиться с одногруппниками, делать вид, что я нормальная, а он так и останется просто парнем из переулка, который коснулся меня и исчез.

Я переворачиваюсь на бок и смотрю на телефон.

— Ну напиши, — шепчу я в темноту. — Просто напиши. Чтобы я знала, что это было со мной. Что ты реальный.

Телефон молчит.

Я закрываю глаза.

Его запах вокруг меня. Его толстовка на мне. Его слова в голове.

«Умница».

Я засыпаю с мыслью, что, наверное, это и есть тот самый момент, с которого все катится к чертям. И мне почему-то все равно.

Я даже не помню, как вырубилась.

Провал — и всё. Просто закрыла глаза в его толстовке, вдыхая этот дурацкий запах, и меня не стало. Ни снов, ни мыслей, ни этой постоянной дрожи в груди. Тишина.

А потом — вибрация.

Сначала одна. Короткая, будто кто-то ткнул пальцем мне прямо в позвоночник. Я дергаюсь во сне, но не просыпаюсь.

Потом вторая. Длиннее. Настойчивее.

Телефон вибрирует на тумбочке, и этот звук врезается в темноту, разбивает её на куски. Я открываю глаза и несколько секунд просто смотрю в потолок, пытаясь вспомнить, где я, кто я и почему у меня такое чувство, будто внутри меня завели мотор.

Третья вибрация.

Я тяну руку к тумбочке, и в этот момент понимаю — я всё ещё в его толстовке. Рукава сползли, закрывают пальцы, я путаюсь в них, когда тянусь к телефону. Экран горит в темноте, и уведомления висят одно за другим, как гирлянда.

4 непрочитанных сообщения.

Сердце падает в пятки и тут же взлетает обратно в горло.

Я сажусь на кровати. Волосы растрепались, во рту сухо, в голове туман, но я уже смотрю на экран и не могу отвести взгляд.

Неизвестный номер.

Я провожу пальцем по экрану, и сообщения раскрываются передо мной одно за другим.

Неизвестный номер: 02:47
Не спится?

Неизвестный номер: 02:47
Мне тоже.

Неизвестный номер: 02:48
Сижу, курю, думаю о тебе.

Я смотрю на эти сообщения, и у меня перехватывает дыхание. Я проверяю время — сейчас 03:12. Он написал это почти полчаса назад. А я спала. Я спала, как последняя идиотка, пока он сидел там, где-то в ночном Нью-Йорке, и думал обо мне.

Пальцы дрожат, когда я начинаю печатать ответ.

Я: Я спала.

Отправляю и сразу замираю. Дура. Надо было что-то другое. Надо было сделать вид, что мне плевать. А я просто призналась, что спала, как будто оправдываюсь, что не ответила сразу.

Три точки появляются почти мгновенно. Он там. Он сидит с телефоном в руках и ждет.

Неизвестный номер: Разбудил?

Я: Да.

Неизвестный номер: Врешь.

Я смотрю на экран и чувствую, как губы сами собой дергаются. Не в улыбке. В чем-то другом. В чем-то, от чего внутри становится горячо.

Я: Почему ты думаешь, что я вру?

Неизвестный номер: Потому что если бы ты правда хотела спать, ты бы не ответила.

Он прав. Конечно, он прав. Я ненавижу, что он прав.

Я: А если я просто вежливая?

Пауза. Я смотрю на три точки, которые то появляются, то исчезают. Он там что-то печатает, стирает, снова печатает. Я представляю, как он сидит где-то — может, на крыше, может, в машине, может, просто на ступеньках какого-то подъезда — и смотрит в экран, решая, что мне написать.

Неизвестный номер: Ты не вежливая. Ты испуганная. Это другое.

Я: Я не испуганная.

Неизвестный номер: Очень испуганная. Но тебе это нравится.

Я откладываю телефон в сторону. Смотрю на него. Он лежит экраном вверх, и сообщение все еще там, на экране, горит в темноте комнаты.

Я беру его снова.

Я: Откуда ты знаешь, что мне нравится?

Неизвестный номер: Потому что я смотрел на тебя. Там, у магазина. Ты дрожала. Но ты не отшатнулась. Ты не закрылась. Ты стояла и смотрела на меня так, будто я единственный, кто есть в этом переулке.

Я закрываю глаза. Потому что это правда. Это чистая, гребанная правда.

Я: Ты странный.

Неизвестный номер: Я опасный. Это разные вещи.

Я: И то, и другое.

Три точки. Потом сообщение.

Неизвестный номер: Сними толстовку.

Я замираю.

Я: Что?

Неизвестный номер: Сними толстовку. Она моя. Я хочу, чтобы ты сняла.

Я: Зачем?

Неизвестный номер: Потому что я хочу, чтобы ты захотела надеть ее снова. Сама. Без моей просьбы.

Я смотрю на это сообщение и не понимаю, как он это делает. Как он залезает ко мне в голову, ворочает там всё, что есть, и заставляет меня делать то, что он хочет.

Я медленно стягиваю толстовку через голову. Воздух в комнате прохладный, и без его запаха вокруг меня становится пусто. Я сижу в одной пижаме, сжимаю его толстовку в руках и смотрю на телефон.

Я: Сняла.

Неизвестный номер: Холодно?

Я: Да.

Неизвестный номер: Надень обратно.

Я выдыхаю. Не знаю, что я ожидала, но не этого. Я натягиваю толстовку обратно, зарываюсь носом в воротник, и этот запах снова вокруг меня, снова мой.

Я: Надела.

Неизвестный номер: Умница.

И я снова чувствую это. То же самое, что у магазина. Гордость? Стыд? Желание? Я не знаю, как это называется. Я знаю только, что это сильнее меня.

Я: Ты всегда такой?

Неизвестный номер: Какой?

Я: Который знает, что сказать.

Длинная пауза. Я смотрю на экран и жду. Минута. Две. Я уже думаю, что он не ответит, что разговор закончен, что я сказала что-то не то.

Неизвестный номер: Нет. Только с тобой.

Я сжимаю телефон так, что костяшки белеют.

Я: Почему?

Неизвестный номер: Потому что ты другая.

Я: Я обычная.

Неизвестный номер: Обычные не смотрят на драку в переулке. Обычные бегут. Обычные не стоят у стены и не дрожат, когда к ним прикасается парень, который только что вышел из тюрьмы. Обычные не надевают его толстовку и не спят в ней.

Я: А что делают обычные?

Неизвестный номер: Звонят в полицию. Прячутся. Делают вид, что ничего не было.

Я смотрю на эти слова и понимаю, что он прав. Я должна была позвонить в полицию. Я должна была бежать. Я должна была сделать хотя бы что-то из списка нормальных человеческих реакций.

Но я не сделала.

Я: Значит, я ненормальная.

Неизвестный номер: Значит, ты моя.

У меня внутри все обрывается.

Я смотрю на два слова на экране и не могу вдохнуть. Он не спросил. Он не предложил. Он просто поставил перед фактом, как будто это уже решено, как будто моего мнения никто и не собирался спрашивать.

Я: Я не твоя.

Неизвестный номер: Пока нет.

Я: И не буду.

Неизвестный номер: Будешь.

Я: Ты меня не знаешь.

Неизвестный номер: Я знаю, как ты пахнешь. Я знаю, как ты дрожишь. Я знаю, как ты смотришь. Этого достаточно.

Я прикусываю губу до крови. Вкус металла на языке.

Я: Ты просто хочешь меня трахнуть.

Слова вылетают раньше, чем я успеваю подумать. Я смотрю на них на экране и чувствую, как краснею. Я никогда так не говорила. Никогда. Это словечки Нессы, не мои.

Но сейчас они мои.

Три точки. Долго. Очень долго.

Неизвестный номер: Конечно хочу.

Неизвестный номер: Но не только.

Я: А что еще?

Неизвестный номер: Я хочу, чтобы ты меня не боялась.

Я: Я боюсь.

Неизвестный номер: Знаю. Но ты все еще здесь. Ты все еще отвечаешь. Ты все еще в моей толстовке.

Я смотрю на экран и чувствую, как по щеке течет слеза. Я даже не заметила, когда начала плакать.

Неизвестный номер: Ты плачешь?

Я: Откуда...

Неизвестный номер: Потому что я бы плакал, если бы был тобой.

Я смеюсь сквозь слезы. Это звучит дико, истерично, но я смеюсь. Потому что это так неправильно. Потому что это так странно. Потому что этот парень, который два года отсидел в тюрьме, который только что смотрел, как его друзья ломают человеку лицо, говорит мне, что он бы плакал.

Я: Ты странный.

Неизвестный номер: Ты уже говорила.

Я: И опасный.

Неизвестный номер: И это говорила.

Я: И я все еще тут.

Неизвестный номер: И это самое главное.

Я вытираю слезы рукавом его толстовки. Смотрю на часы. 03:42.

Я: Тебе не пора спать?

Неизвестный номер: Я не сплю по ночам.

Я: Почему?

Неизвестный номер: Привычка.

Я не спрашиваю, откуда у него такая привычка. Я не хочу знать, что люди делают по ночам в тюрьме.

Я: А днем?

Неизвестный номер: Днем я буду думать о тебе.

Я зарываюсь лицом в толстовку, чтобы не закричать. Потому что это слишком. Потому что это чересчур. Потому что я не знаю, как справляться с тем, что кто-то вот так просто заходит в мою голову и устраивается там, как дома.

Я: Ты так со всеми?

Неизвестный номер: Нет.

Я: Тогда почему я?

Длинная пауза. Очень длинная. Я уже думаю, что он уснул или просто решил не отвечать.

Неизвестный номер: Потому что на крыше, когда ты говорила про первый раз, я понял, что если кто-то и заберет его у тебя, то только я.

Я перестаю дышать.

Неизвестный номер: А теперь спи. Уже поздно. Завтра поговорим.

Я: Завтра?

Неизвестный номер: Привыкай, Эвелин.

Я смотрю на экран и понимаю, что моим спокойным дням пришел конец.

Я: Спокойной ночи, Пэйтон.

Впервые я называю его по имени. Впервые я отправляю это имя в сообщении. Оно ложится на экран и смотрится там странно, чужеродно, неправильно.

Три точки.

Неизвестный номер: Спокойной ночи, детка.

Экран гаснет.