«Я понимаю вас»
Lynnae:
(Спустя пару месяцев. База.)
Монотонность жизни на базе стала новым видом ада. Еда иногда оказывалась с песком, а однажды — с мелкими осколками стекла, которые я обнаружила только по хрусту на зубах. Я перестала есть в столовой. Забирала паек и уносила в свою комнату, проверяя каждый кусочек под светом лампы. Я пила только из запаянных бутылок. Моя паранойя стала моим щитом.
Тренировки я не бросила. Каждый день, как ритуал. Беговая дорожка, веса, базовая гимнастика. Тело окрепло. Мускулы вернули тонус, синяки окончательно сошли. Я смотрела на свое отражение в зеркале спортзала — физически я почти вернулась к прежней форме. Но внутри оставался тот же слом.
Я могла отжаться пятьдесят раз. Могла пробежать десять километров. Но когда я пыталась отработать удар на груше, представляя противника, моя рука замирала в воздухе. Когда я ставила перед зеркалом блок, мои руки были вялыми, неготовыми принять удар. Я могла драться. Но не с кем-то. Потому что дрожала даже перед воображаемым противником. Между мыслью «защититься» и действием по-прежнему лежала непроходимая пропасть. Я научилась жить с этим. Как инвалид, который научился ходить на протезах, но бегать уже не сможет никогда.
Но был и другой фронт — работа. Это было мое спасение. Мой разум все еще мог складывать пазлы. Я уткнулась в данные с фанатизмом отшельника. Перекрестные проверки, анализ паттернов, сопоставление дат, сумм, имен-призраков из вырванных у Макарова сетей.
И я нашла. Не одну точку. Три. Перевалочные узлы, склады, центры связи. Один — в глухой степи под Жезкурганом, прикрытый заброшенным рудником. Другой — на окраине Челябинска, в зоне старого завода. Третий — в пригороде Донецка, в полуразрушенном районе. Данные по каждой были переданы Прайсу. Вылазки прошли молниеносно и успешно. Наши группы вернулись с жесткими дисками, флешками, бумажными журналами. Мы не ловили Макарова, но перерезали важнейшие артерии, по которым текли его деньги и оружие.
И все нити, все транзакции, все зашифрованные отсылки... они вели в одно место. Лондон.
Я пришла к Прайсу с окончательным отчетом. Он слушал, не перебивая, его лицо было каменным.
— Он там, — сказала я, указывая на карту города, утыканную метками. — И он что-то замышляет. Не просто прячется. Готовит удар. Масштабный. Данные указывают на закупки специфических химикатов, подложных документов, аренду складов в портовой зоне. Сроки... сжатые.
Прайс кивнул, его взгляд стал острым, как лезвие.
— Хорошо. Завтра в 07:00 общее собрание. Обсуждаем детали и выдвигаемся. Экстренно.
Я замерла. «Выдвигаемся» означало... всех.
— Сэр, — осторожно начала я. — Я не...
— Ты едешь с нами, Бланшар, — перебил он. — Нам нужна ты на месте. Чтобы оперативно обрабатывать данные, которые могут поступать. Это приказ.
Мир поплыл перед глазами. Ехать с ними. В Лондон. В самое пекло. Туда, где будет Макаров. Туда, где будет стрельба, взрывы, смерть. Я — женщина, которая не может дать отпор хулигану в коридоре. Которая дрожит от каждого резкого звука. Я не выживу. Я стану обузой. Или просто умру в первой же перестрелке.
Но спорить с Прайсом было бесполезно. Приказ есть приказ. Мой последний приказ, скорее всего.
Я вышла из его кабинета, чувствуя, как ноги подкашиваются. Коридор был пустым и безликим. Мысли метались. Завтра. Собрание. Вылет. И потом... конец.
И тогда, среди хаоса страха и обреченности, возникла одна тихая, но настойчивая мысль. Сказать ему.
Ему. Гоусту.
Почему ему? Не знаю. Может, потому что он был единственным, кто видел меня и сломанной, и сильной. Может, потому что его ярость была последней живой, не фальшивой эмоцией, которую я здесь видела. Или потому, что это извращенное влечение к его силе, к его опасности, стало единственным теплым пятном в моем ледяном мире.
Но возможности другой может и не быть. Завтра — сборы, вылет, а там... я не верю, что вернусь.
Я почти побежала по коридорам, сердце колотилось где-то в горле. Я знала, где его комната. Я никогда не была там по своей воле. Я постучала. Слабый, неуверенный стук, который, казалось, никто не услышит.
Ghost:
Я только что закончил чистить ствол своей снайперской винтовки, когда в дверь постучали. Стук был тихим, почти робким, но в ночной тишине он прозвучал четко. Я нахмурился. В это время у меня редко кто бывал. Разве что Соуп заглянет выпить.
Я поднялся, натянул свою черную балаклаву на голову, закрепив ее, и открыл дверь.
В проеме стояла она. Линнея. Бледная, в простом темном свитере и штанах.
Я молча отступил, давая ей войти. Она проскользнула внутрь, и я закрыл дверь. Моя комната была маленькой, заставленной оружием и снаряжением, и ее присутствие казалось тут особенно неуместным.
— Что тебе надо? — спросил я, не церемонясь, прислонившись к стойке с припасами. — У тебя опять проблемы?
Она стояла посреди комнаты, не садясь, ее руки были сцеплены перед собой.
— Нет. То есть... да, но не так. — Она глубоко вдохнула, как будто собираясь с силами. — Прайс только что сообщил мне. Завтра в семь — общее собрание. Мы... мы выдвигаемся. В Лондон.
Я выпрямился.
— Что? — мое удивление было искренним. Я ничего об этом не слышал. — Какая операция? Почему я не в курсе?
— Данные, которые я передала... они привели нас в Лондон. Макаров там. И он готовит что-то крупное. Прайс решил действовать немедленно. Меня... меня берут с собой. Для оперативного анализа на месте, — ее голос дрожал, и она не смотрела на меня.
Я переварил информацию. Так, значит, ее работа дала реальные плоды. Не пустышки. И Прайс, судя по всему, решил играть ва-банк. Рискованно. Очень.
— Почему ты мне это говоришь? — спросил я, глядя на нее пристально. — Почему сейчас? Уже ночь.
Она наконец подняла на меня глаза. В них не было обычной маски холодности. Было что-то другое. Отчаянная решимость, смешанная с таким страхом, что у меня по спине пробежали мурашки.
— Потому что... потому что завтра утром будет уже поздно. Будут сборы, инструктаж, вылет. — Она сделала паузу, ее голос стал тише. — Потому что я знаю, что не вернусь оттуда.
Она сказала это так просто, безо всякой истерики, что это прозвучало как приговор. И для нее это, видимо, им и было.
Lynnae:
Я стояла, глядя ему в глаза. Все, что я приготовила, все слова, которые крутились в голове, казались теперь детскими и жалкими. Но назад пути не было.
Он спросил зачем я пришла. И я поняла, что нужно сказать правду. Всю. Потому что потом может не наступить. Или наступит для кого-то другого, но не для меня.
— Потому что... — я сглотнула, заставляя голос звучать ровнее, — потому что, возможно, другой возможности больше не будет. И... я хочу сказать кое-что. Позвольте мне хотя бы эти слова и эту исповедь, хотя я знаю, что не заслужила.
Я видела, как он напрягся, но не прервал. Я собрала все мужество, какое осталось.
— Моей жестокости к «Артуру» нет оправдания, — начала я, и каждое слово было как раскаленный уголь на языке. — Я считала его... Вас... слабым и бесполезным ничтожеством. Потому что сама всегда была такой.
Я закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями. Нужно было объяснить. Не оправдать. Объяснить.
— Я презирала слабость. Презирала трусость. Презирала тех, кто не мог выдержать то, что выдерживала я. И презирая «слабого Артура», на самом деле... я презирала «слабую себя».
Я открыла глаза, снова взглянув на его лицо, скрытое тканью балаклавы.
— Я проходила через те же трудности, через которые я вынудила пройти Вас как «Артура». Мне так же, как и Вам, зашивали рану на живую и без анестезии — «для воспитания характера». Пока я была сержантом, меня множество раз привязывали к койке на несколько дней — без еды, воды и туалета. За малейшую провинность. Это была система. Я не оправдываюсь, — я подняла руку, будто останавливая его возможный протест, — но мне казалось, что раз я через это прошла и выжила, то люди из моего отряда тоже должны. Это была извращенная логика выжившего. «Слабую меня ломали — я выжила и стала сильной. Значит, и других слабых нужно ломать, чтобы они стали сильнее».
Я сделала паузу, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Я смахнула ее резким движением.
— Вы превосходный тактик и солдат. Нет... Вы воин. И вы превзошли меня во всем. Всегда превосходили. Даже играя роль «ничтожества», вы вели свою игру, в то время как я слепо верила в свою иллюзию контроля. — Голос мой дрогнул. — Я мечтала встретиться с Вами задолго до нашей «официальной встречи». С Гоустом. Легендой. Мне казалось, вы достойный противник для меня. Но на деле оказалось, что это я недостойна быть вам соперником.
Я выпрямилась, собираясь с силами для последнего.
— Я не заслуживаю Вашего прощения, и я не прошу вас простить меня. Я пришла не за этим. Моя жестокость к Артуру была несправедлива. Она была ошибкой. Ошибкой системы, ошибкой моего воспитания, моей собственной, личной ошибкой. И я приношу вам свои извинения. Искренние. Потому что я всегда боролась за справедливость. И это было... несправедливо.
Я закончила, опустив голову. В комнате воцарилась тишина. Я не знала, чего ждать. Гнева? Презрения? Молчания? Но я сказала то, зачем пришла. Сняла этот камень. Пусть он раздавит меня — я была к этому готова. По крайней мере, я умру, попытавшись сделать хоть что-то правильно.
Ghost:
Ее слова висели в воздухе, наполненные искренностью и болью, которые казались слишком настоящими, чтобы быть ложью. Но мой разум, вышколенный годами предательств, инстинктивно восстал против них. Это была ловушка. Должна была быть ловушка. Ее раскаяние, ее «объяснение» — все это было слишком удобно. А люди, на моем опыте, редко бывали искренними, особенно когда дело касалось таких вещей.
«Артур» был инструментом. Ее презрение к нему было частью легенды, которую я же и создал. И вот теперь она приходит и говорит, что это была ее «ошибка»? Что она была «несправедлива»?
Гнев, старый, холодный и острый, как бритва, поднялся из глубины. Она снова пыталась играть. Манипулировать. Играть в раскаяние, чтобы... что? Облегчить свою совесть перед возможной смертью? Получить мое снисхождение? Чтобы я защищал ее в Лондоне из чувства долга?
Я не дал ей закончить. В два шага я оказался перед ней. Моя рука в кевларовой перчатке впилась в ее шею, не сдавливая горло до конца, но с такой силой, чтобы она почувствовала давление и угрозу. Я приподнял ее, заставив встать на цыпочки, и притянул ее лицо к своей маске.
— Какого черта ты хочешь от меня? — мой голос был низким шепотом, полным ледяной ярости. — Извинений? Понимания? Чтобы я кивнул и сказал: «Все в порядке, лейтенант, я понимаю»?
Я видел, как ее глаза расширились от страха, но в них не было той пустоты, что была в коридоре. Была боль, шок, но и... ожидание. Как будто она ждала именно этой реакции.
— Ты думаешь, твои слова что-то меняют? — продолжал я, мое дыхание било ей в лицо сквозь ткань маски. — Ты унижала «Артура» не потому, что верила в эту чушь про «закалку». Ты делала это, потому что тебе нравилось чувствовать власть. Потому что ты видела в нем удобную мишень для своей злости. И сейчас ты просто пытаешься сделать то же самое, но другим способом. Облегчить свою совесть за счет меня. Заставить меня поверить, что ты не монстр. Но знаешь что?
Я дернул ее еще ближе, так что наши лбы почти соприкоснулись.
— Я не верю тебе. Я не верю ни одному твоему слову. Ты умна. Ты хитра. И ты знаешь, что в Лондоне ты можешь сдохнуть. И ты пытаешься застраховаться. Сделать так, чтобы я, самый опасный для тебя человек здесь, почувствовал к тебе... что? Жалость? Ответственность? Не выйдет.
Я отпустил ее так резко, что она пошатнулась и чуть не упала, успев схватиться за край стола.
— Твои извинения мне не нужны, — сказал я, отворачиваясь, чтобы скрыть дрожь в руках. Дрожь не от гнева, а от чего-то другого, более опасного. От того, что самая глупая часть меня, почти поверила ей. — Сохрани их для того, кто в них нуждается. Если такой найдется. А сейчас вали отсюда. Готовься к вылету. И молись, чтобы в Лондоне твоя хитрость сработала лучше, чем здесь.
Lynnae:
Его рука на моей шее была ожидаемой болью. Та самая, которую я подсознательно, извращенно, возможно, и жаждала. Потому что она была от него. Потому что она была сильной, доминирующей, и в этот момент вся его ярость, все его внимание было сфокусировано на мне.
Его слова били, как плети. Каждое обвинение, каждое проявление неверия вонзалось глубже, чем его пальцы в мою кожу. Он не поверил. Конечно, не поверил. Почему я вообще надеялась на иное? Он видел во мне лгунью, манипуляторшу, монстра. И в его логике это было справедливо.
Но когда он говорил, что я получала удовольствие от власти над «Артуром»... что-то внутри надломилось. Потому что это была не вся правда. Да, была злость. Было раздражение. Но не удовольствие. Это было обязанностью, которую на меня возложила система, и я выполняла ее так, как меня научили — безжалостно. Но объяснять это сейчас не было никакого смысла. Да и безнадежно.
Когда он отпустил меня, и я, шатаясь, удержалась за стол, слезы навернулись на глаза сами собой. Не от страха. От горького, щемящего осознания пропасти между нами. От того, что я, такая сломленная и грязная, питала к нему такие невыносимо сложные чувства.
Восхищение. Да, несмотря ни на что. Он был идеальным солдатом. Тем, кем я когда-то мечтала быть. Сильным, несгибаемым, эффективным. Даже его жестокость была частью этого совершенства.
Уважение. Глубокое, безоговорочное. Он превзошел меня. Переиграл. И сейчас, даже в своей ненависти, он оставался верен своим принципам, своей оценке ситуации. Он не позволял сантиментам ослепить его.
И это самое мучительное, самое темное желание. Пока его пальцы сжимали мою шею, пока его глаза пылали ненавистью, в самой глубине, в том месте, куда не добирался даже стыд, жила безумная мысль: «Пусть его руки трогают меня. Только не для боли. Пусть его глаза смотрят на меня. Только не с ненавистью.»
Мне хотелось, чтобы эта сила, эта неукротимая ярость, была направлена не на то, чтобы сломать, а чтобы... закрыть. Чтобы его тело стало барьером между мной и всем остальным миром. Чтобы он взял меня — пусть грубо, пусть жестоко, даже силой — но чтобы его прикосновения, его близость перекрыли, стерли, сожгли все те миллионы отвратительных прикосновений, что оставили на мне свой след. Это было извращенное желание очищения через того, кто сам был частью скверны.
Но это были фантазии сумасшедшей. Реальность была передо мной: его отвернувшаяся спина, полная отторжения, и тишина, густеющая в комнате.
Я сглотнула ком в горле, пытаясь прогнать слезы. Они все равно пролились, две горячие капли, но я быстро смахнула их тыльной стороной ладони.
Я понимала его. Совершенно. Его недоверие было логичным. Его гнев — оправданным с его точки зрения. Я была проблемой. Угрозой. И теперь еще и обузой, которую тащат в самое пекло.
Я выпрямилась, насколько смогла, и тихо, почти шепотом, но четко сказала:
— Я понимаю вас, лейтенант.