Офицер

Lynnae:

(Несколько дней спустя. Коридоры базы.)

Маска была моим доспехом. Я отполировала ее до блеска. Холодное, пустое выражение лица. Прямая осанка. Быстрые шаги, взгляд, устремленный в точку на горизонте. На построениях, в столовой, по дороге в аналитический отсек — я старалась быть тенью. Это было единственное, что я могла контролировать.

Внутри, конечно, все было иначе. Каждый мужской голос, раздававшийся позади, заставлял мышцы спины непроизвольно напрягаться. Каждый неожиданный звук — вздрагивать. Но я научилась гасить эти реакции, превращать их в микроскопические задержки дыхания, в почти незаметное сжатие пальцев.

В тот день я несла стакан с кофе из столовой обратно в отсек. Я шла, уставившись в серую стену впереди, стараясь не замечать двух солдат, громко обсуждавших что-то у открытого служебного люка.

— ...это же та, из-за которой... — долетел до меня обрывок фразы, произнесенный тише.

Я ускорила шаг, стараясь проскочить мимо. Но один из них, коренастый, с нагловатым выражением лица, сделал шаг в сторону, как будто поправляя разгрузку. Его плечо намеренно, с ощутимым усилием, задело мое.

Стакан выскользнул из рук. Он не упал с грохотом, а скорее соскользнул и разбился о бетонный пол с неприятным звонким треском. Горячий кофе брызнул на мои ботинки и на его сапоги.

Я замерла на секунду. От вспыхнувшей внутри старой, знакомой ярости. Ярости от наглости, от этого мелкого, унизительного пакостничества. Я глубоко вдохнула, заставляя ее осесть.

— Эй, смотри куда прешь, дура! — рявкнул солдат. Его напарник засмеялся.

Я медленно опустила взгляд на осколки, разбросанные по полу, потом подняла глаза на него. Маска была на месте. Голос прозвучал ровно, холодно, с оттенком привычного командного тона, который я надеялась сохранить.
— Ты меня специально толкнул, солдат. По хорошему, тебе стоило бы извиниться и убрать здесь за собой.

Его лицо исказилось от злости и удивления, что я осмелилась ответить.
— Что? Я? Тебе убирать, шлю...

— Твой номер, имя и подразделение, — отчеканила я, все так же не глядя на него. — Я доложу капитану Прайсу о нарушении устава и неуважении к офицеру.

— Ты не офицер здесь, — фыркнул второй, подходя ближе. Они образовали вокруг меня полукруг, сокращая пространство.

Воздух вокруг стал гуще. Их запах — пота, табака, агрессии — ударил в нос. Я попыталась отступить на шаг, но спиной уперлась в стену. Мое сердце, до этого бившееся ровно и глухо, начало учащенно колотиться.
— Я ношу звание лейтенанта, присвоенное мне армией Республики Алтыр, и временно прикомандирована к этому подразделению.

— И? — спросил первый.

— Отойдите, — сказала я, но в голосе уже прозвучала та самая, предательская хрипотца страха.

Первый солдат наклонился ко мне, его лицо было в сантиметрах от моего.
— Из-за тебя погибло десять солдат, тварь.

Я посмотрела прямо в глаза тому, что был ближе всего. И в этот момент случилось то, чего я так боялась.

Что-то внутри щелкнуло и отключилось.

Ярость испарилась. Логичные мысли о докладе, об уставе, о действиях — распались. Остался только чистый, немой ужас. Я не могла пошевелиться. Не могла вымолвить ни слова. Мое тело снова стало парализованным. Я просто стояла, прижавшись к стене, и смотрела на него широко раскрытыми глазами.

Они это увидели. Первый солдат усмехнулся, довольный.
— Вот так-то лучше. Знай свое место, шмара. Иначе я заставлю тебя вылизывать мои ботинки.

Ghost:

Я возвращался с инспекции оружейной, когда впереди, у развилки коридоров, услышал гул голосов. Я уже направлялся в сторону звука, чувствуя, как по спине пробегает волна раздражения. Опять дерьмо. Каждый день на этой проклятой базе теперь был похож на спектакль.

Я свернул за угол и увидел сцену. Толпа из пяти-шести солдат в узком коридоре. Я подошел ближе, не спеша, и сквозь щель между спинами увидел ее. Она стояла прижатая к стене. Ее лицо было бледным, глаза — огромными и испуганными. А перед ней — сержант Брукс склонился над ней, что-то шипя.

— ...Знай свое место, шмара. Иначе я заставлю тебя вылизывать мои ботинки, — донесся до меня его голос.

Я подошел сзади абсолютно бесшумно. Толпа была настолько поглощена зрелищем, что меня не заметили, пока я не оказался прямо за спиной Брукса.

— Интересные обязанности для лейтенанта, — мой голос прозвучал как грохот, с такой ледяной, опасной интонацией, что несколько солдат дернулись и резко обернулись. — Почему я о них не знаю?

Брукс обернулся медленно, его наглое лицо сначала выразило раздражение, потом сменилось на секунду замешательством, а затем на спесь. Он не успел ничего сказать.

Я резко схватил его за плечо, развернул ко мне и, не давая опомниться, нанес удар. Хрящ носа хрустнул с отвратительным звуком. Брукс с глухим стоном рухнул на пол, хватаясь за нос, из которого хлынула кровь.

В коридоре воцарилась оглушительная тишина. Я не стал на этом останавливаться. Я наклонился, схватил Брукса за воротник его же формы и приподнял, почти оторвав от пола, подтянув его окровавленное, искаженное болью лицо к своей маске.

— Повтори еще раз, — мой голос был низким шепотом, который, казалось, резал сам воздух. — Кто вылижет твои ботинки?

Брукс захрипел, пытаясь что-то сказать, но из него выходили только пузыри крови. В его глазах теперь был только страх.

Я бросил его обратно на пол. Он упал с глухим стуком.

Я выпрямился и обвел взглядом остальных. Они стояли, остолбеневшие, не смея пошевелиться.
— Остальным про обязанности напоминать не надо? — спросил я, и каждое слово было как удар плети. — Убрали здесь все.

Никто не двинулся с места. Я больше не смотрел на них. Я повернулся к Линнее. Она все еще стояла, прижавшись к стене, ее глаза были прикованы ко мне. В них не было облегчения. Только тот же ужас, но теперь направленный, кажется, и на меня тоже.

— Лейтенант Бланшар, — грубо бросил я. — За мной.

Я развернулся и пошел прочь, не оглядываясь, зная, что она последует.

Мы шли по коридору. Я слышал ее легкие, частые шаги позади.

Lynnae:

Я шла за ним, едва поспевая за его длинными, разгневанными шагами. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах стоял звон от адреналина и от того оглушительного хруста, когда он ломал Бруксу нос. Вид крови, растекающейся по лицу наглого сержанта, вызвал не облегчение, а новую волну тошноты и страха. Потому что источником этого насилия был он.

Он шел так, будто нес в себе бурю. Его спина, его плечи — все было напряжено, излучая такую ярость, что воздух вокруг, казалось, трещал. И эта ярость была направлена... на меня? На ситуацию? На Брукса? Я не знала.

Он привел меня в небольшой служебный кабинет, который, судя по картам на стенах и запаху оружейной смазки, был его рабочим местом. Он резко толкнул дверь, впустил меня внутрь и захлопнул ее с таким грохотом, что я вздрогнула всем телом.

В маленьком, заваленном бумагами и снаряжением помещении его присутствие стало еще более подавляющим. Он скинул шлем на стол и повернулся ко мне. Маска скрывала его лицо, но его глаза источали такой холод, что мне захотелось отступить к стене.

— Блять, Бланшар, — его голос был сдавленным от ярости. — Ты же умеешь драться. Ты валила мужиков крупнее тебя на твоей бывшей базе. Что, блять, не так? Почему ты стоишь и смотришь, как какой-то мудак тебе в лицо плюется? Избить его должна была ты сама, а не я!

Его слова ударили, как пощечина. Он не защищал меня. Он был зол на меня. За мою слабость. За то, что ему пришлось вмешаться.

Я опустила взгляд, чувствуя, как по щекам ползут предательские пятна краски стыда. Моя холодная маска трещала по швам под напором его гнева и моего собственного унижения. Я попыталась собрать ее обратно, выпрямив спину, но это было скорее жалко.
— Я... я не могла, — выдавила я тихо, и мой голос прозвучал жалко, по-детски.

— Не могла? — он фыркнул с нескрываемым презрением. — У тебя руки отсохли? Ноги? Ты знаешь двадцать способов положить такого ублюдка на пол за три секунды! Ты что, забыла?

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он был прав. Я знала. Я умела. Но между знанием и действием пролегла пропасть, заполненная страхом и болью, которые не давали мне пошевелиться.

— Это не оправдание, — прошептала я, уже почти себе. — Я понимаю.

Он отвернулся, проведя рукой по маске, как будто пытаясь стереть с лица раздражение. Его гнев был почти осязаем в тесном пространстве кабинета. И этот гнев, направленный на меня, был... таким пугающим и таким знакомым.

И именно в этот момент, стоя перед его разгневанной, огромной фигурой, меня охватила самая чудовищная, самая невыносимая мысль.

Я хочу, чтобы он обнял меня.

Я представила, как эти сильные, опасные руки, только что сломавшие нос человеку, обхватывают меня. Не для того, чтобы причинить боль. А чтобы прижать к его груди, к этой твердой, закованной в бронежилет груди. Чтобы его тело, источник угрозы, стало щитом. Чтобы его ярость, вместо того чтобы изливаться на меня, защитила меня от всего остального мира.

Это было безумие. Чистейшее, беспросветное безумие. Я боялась его больше, чем Брукса, больше, чем всех остальных. Его прикосновения были для меня синонимом самой глубокой боли и унижения. И тем не менее... это извращенное желание ползло из самых темных, самых сломанных уголков моей психики. Желание, чтобы сила, которая могла уничтожить, использовалась для защиты. Чтобы агрессия, направленная на меня, перенаправилась на других.

Я стояла, опустив голову, чувствуя, как по спине бегут мурашки — и от страха, и от этого невыносимого, стыдного желания. Я не смела пошевелиться, боясь, что он увидит что-то в моих глазах и в моей позе. Что он поймет, какая я больная, сломанная дура.

Он, кажется, немного остыл. Его дыхание стало ровнее.
— Ладно, — выдохнул он, уже без прежней ярости. — Ладно. Иди. И больше не позволяй так с собой обращаться. Ты офицер, черт возьми. Веди себя соответствующе.

Ghost:

Она ушла. Я остался один в своем кабинете, и тишина, наступившая после ее ухода, была гулкой и тяжелой. Воздух все еще пах ею.

Я сел за стол, уставившись в стену, и попытался сложить разрозненные куски пазла, который представляла собой Линнея Бланшар.

Она была блестящим аналитиком. Холодным, расчетливым. Она могла разложить по полочкам логистику врага и найти уязвимое звено.

Она была солдатом. Точнее, офицером. Она умела драться. Я видел ее в деле на алтырской базе — быстрые, жесткие движения, работа на поражение. Она не церемонилась с теми, кто переходил черту.

Она была той, кто избивала «Артура». Кто унижала меня, считая ничтожеством. В ее глазах тогда была холодная, презрительная уверенность в своем превосходстве.

И теперь... теперь она стояла, прижавшись к стене, и смотрела на какого-то мудака испуганными глазами. Не могла поднять руку, чтобы дать отпор. Не могла даже слова сказать.

Как это возможно?

Мой разум отказывался принимать это за чистую монету. Это была слишком резкая перемена. Либо она гениальная актриса, либо...

Я вспомнил ее в спортзале. Ее попытку ударить меня. Замах был, но удар не состоялся. Дрожь в руках. И то, как она упала от легкого толчка, даже не пытаясь удержаться.

Это выглядело слишком реально, чтобы быть игрой. Но я не мог поверить. Потому что если это правда, если она действительно сломана до такой степени... тогда все, что я сделал — все, что мы с ней сделали...

Я потер переносицу под маской, чувствуя начинающуюся головную боль.

А еще была эта... странность. Моя собственная. Когда я увидел ее, прижатую к стене, моя первая реакция была даже не злость на Брукса. Она пришла позже. Первым было что-то другое. Что-то вроде... желания встать между ней и угрозой. Не потому что Прайс приказал. Не потому что она ценный актив. Просто потому что.

А потом, когда я наорал на нее здесь, в кабинете, и она стояла, опустив голову, как наказанный ребенок... я почувствовал не удовлетворение, а гадливость к самому себе. Как будто я пинаю раненое животное.

Что, черт возьми, со мной происходит?

Она — напоминание о моем самом глубоком провале в контроле, о той роли, которую я ненавидел играть. Она — потенциальная предательница, которая уже один раз (по моему мнению) подставила нас. Она — источник постоянных проблем и головной боли.

И в то же время... она эта маленькая, сломанная девчонка, которая не может за себя постоять. И от этого во мне что-то екает.

Я встал и подошел к узкому окну. Снаружи шел мелкий, противный дождь. База была серая, унылая, как и мое внутреннее состояние.

Логика говорила одно: нельзя доверять. Действия противоречат прошлому. Возможно, это ловушка.

Инстинкт шептал другое: она не играет. Ее страх настоящий. И она не выживет здесь без защиты.

А я... я не знал, кто я в этой ситуации. Надзиратель? Защитник? Палач, ожидающий своего часа?

Я не нашел ответов. Только вопросы, которые висели в воздухе кабинета, смешиваясь с запахом металла и моего собственного смятения. И тихое, назойливое чувство, что эта операция, которая должна была быть простой диверсией и вербовкой, затянула меня в трясину, из которой я не знаю, как выбраться.