Действительно ли бедная девочка?

Ghost:

(Кабинет капитана Прайса. Следующее утро.)

Воздух в кабинете был густым от дыма сигары Прайса. Мы с Соупом стояли перед его столом. Соуп был на нервах, его обычно спокойное лицо было искажено гневом. Я стоял, скрестив руки, стараясь сохранить внешнее хладнокровие, но внутри все кипело от отвращения и мучительных догадок.

Соуп возмущался, не обращая внимания на хмурый взгляд Прайса.
— Это пиздец, капитан! Полный, абсолютный пиздец! Мы что, в каком-то борделе, а не на военной базе? Девять человек, блять! Девять! И она... — его голос дрогнул, — ее просто разорвали.

— Она выжила физически, — хрипло сказал Прайс, выдыхая дым. — Доктор Харрис дает оптимистичный прогноз.

— А что с ее менталкой? — перебил Соуп. — Мы должны были ее подселить к кому-то. К женщине-технику. К кому-то из наших, ко мне, да даже, блять, к Гоусту! К кому угодно! Я же говорил, что история с Деккером и Каем была нечиста!

— И ты был прав, — признал Прайс.

Я не мог больше молчать. Все, что я видел, все, что я сделал, и те мучительные, циничные мысли, что роились в голове с прошлой ночи, требовали выхода.
— А если мы допустили не просто провал? — мой голос прозвучал низко, опасно. Все взгляды устремились на меня.

— Что ты имеешь в виду, Гоуст? — спросил Прайс.

— Мы все рассматриваем с точки зрения ее невиновности, — сказал я, чувствуя, как слова складываются в ужасную, но логичную картину. — Что ее изнасиловали злые солдаты. А если это была... провокация?

Соуп фыркнул с нескрываемым презрением.
— Ты опять за свое, Гоуст? Она спровоцировала групповое изнасилование? Это каким же надо быть конченным идиотом, чтобы так думать?

— Вспомни Кая и Деккера. — терпеливо, сквозь зубы, объяснил я. — Они были наказаны после первого случая. Унижены. Сосланы на грязную работу. А потом она вдруг оказывается под охраной их дружков, Тайлера и Хорхе, а в ее комнате собирается целая компания, включая Кая и Деккера, которые явно не должны были там быть. Кто их собрал? Кто дал им понять, что можно все списать на «она сама предложила»?

Я видел, как в глазах Прайса вспыхивает холодный, аналитический интерес.

— Продолжай, — коротко бросил он.

— Она аналитик, — сказал я, и в моем голосе прозвучало что-то вроде ледяного восхищения ее жестоким гением. — Она знает психологию. Она знала, что Кай и Деккер — мстительные, злые твари. Она могла... намекнуть. Или просто создать ситуацию, когда они узнали бы, что она будет уязвима. Она хотела мести им. А заодно... — я сделал паузу, — заодно устроить резню в наших рядах. Девять солдат. Убитых своими же офицерами. Это подрывает доверие, сеет раздор. Это классическая тактика дестабилизации. И она сидит в центре этого, бедная, изнасилованная жертва, за которую все теперь будут переживать. Гениально.

Я закончил. В кабинете повисла тяжелая тишина. Соуп смотрел на меня, будто я только что предложил расстрелять всех младенцев в стране.

— Ты... ты совсем ебанулся, — прошептал он с искренним ужасом. — Это же чистой воды паранойя! Какая нафиг дестабилизация? Она что, рассчитывала, что ты именно так отреагируешь и перестреляешь всех? Это же бред!

— Она не рассчитывала, что я убью всех, — поправил я. — Она рассчитывала на скандал. На расследование. На то, что команда расколется. А Прайсу придется разбираться с этим дерьмом вместо того, чтобы гоняться за Макаровым. А если в процессе еще кто-то умрет... — я пожал плечами. — Бонус.

Прайс медленно покачал головой, затягиваясь.
— Логика есть, — сказал он наконец, и я почувствовал странный, грязный триумф от того, что он, хоть и не до конца, но услышал мою версию. — Слишком уж все складно получается. Но, — он посмотрел на меня прямо, — звучит сомнительно, Гоуст. Слишком сложно для человека в ее состоянии. Чтобы вынашивать такой план, нужна ледяная расчетливость, а не шок.

— У нее и была ледяная расчетливость, — возразил я. — До этого. А шок... шок мог быть частью игры. Чтобы никто не заподозрил.

Соуп просто отвернулся, демонстративно показывая, что наш разговор для него окончен.

— В любом случае, — Прайс отложил сигару. — Спекулировать можно до бесконечности. Факты таковы: произошло тяжкое преступление. Мы допустили ошибку. Я сам поговорю с ней. Как только врачи разрешат. А вы... — его взгляд перешел с меня на Соупа, — держите рот на замке. Никаких слухов. Никаких обвинений в ее сторону. Пока. И, Гоуст.

— Да?

— Оставь свои конспирологические теории при себе. Если она и замышляла что-то, у нас нет доказательств. А пока нет доказательств, она — жертва. Понятно?

Я кивнул, сжимая челюсти. Понятно. Но я не верил в ее невиновность. Я видел в ней слишком умного, слишком расчетливого врага, который нашел самый изощренный способ ударить по нам. И эта мысль заставляла ненавидеть ее еще сильнее. И в то же время... уважать. Испытывать уважение за жестокий, блестящий ход.

Я вышел из кабинета, оставив Соупа и Прайса обсуждать меры безопасности. В голове гудело. Я убил девять человек. Ради нее. И теперь не был уверен, кого именно я спас — жертву или архитектора этой бойни.

Lynnae:

(Два дня спустя. Кабинет капитана Прайса.)

Доктор Харрис выписал меня с кучей рекомендаций: покой, легкая работа, наблюдение у психолога. «Покой». Слово казалось издевательством. Я вышла из лазарета, и мир снова оказался слишком ярким, слишком громким. Я шла по коридорам, стараясь не смотреть по сторонам, чувствуя, как каждый встречный взгляд прожигает кожу. Я была обернута в свой щит — нейтральное лицо, опущенные глаза, — но щит треснул и прогнулся. Внутри была одна сплошная пустота.

Секретарь пропустил меня в кабинет Прайса без задержки. Капитан сидел за столом, лицо его было, как всегда, высечено из камня, но в глазах я увидела не привычную холодную оценку, а что-то другое. Усталость. Может, даже сожаление.

— Лейтенант Бланшар, — сказал он, указывая на стул. — Присаживайтесь.

Я села, стараясь держать спину прямо, но это стоило невероятных усилий. Каждый мускул ныл. Я сложила руки на коленях, чтобы они не дрожали.

Первое, что нужно было сказать. Самое важное.
— Капитан Прайс, — мой голос прозвучал тихо, но четко. — Прежде чем мы начнем, я должна извиниться. За операцию. За гибель рядового Келлера. Мои расчеты оказались ошибочными. Я беру на себя полную ответственность за провал миссии и его смерть. Я готова понести любое наказание.

Я не поднимала на него глаз, глядя на свои сцепленные пальцы. Это было не раскаяние. Это было признание факта. Я облажалась. Люди гибнут из-за ошибок. И я ошиблась.

Прайс молчал. Потом тяжело вздохнул.
— Расследование еще продолжается, Линнея. Не будем забегать вперед. Сейчас меня интересует другое. — Он откинулся в кресле, его взгляд стал пронзительным. — Расскажите мне, что произошло в вашей комнате. Все, что помните. С самого начала.

Я замерла. Рассказать? Как? Какими словами описать этот кошмар? Я попыталась собраться. Начать с фактов.
— После работы в отсеке, когда я вышла, я услышала разговор охранников, Тайлера и Хорхе. Они упоминали Кая и какой-то «план». Говорили, что «все уже там», в моей комнате. Я испугалась. Я попыталась дойти до вас или до лейтенанта Гоуста под предлогом срочной информации.

Мой голос начал срываться. Я сглотнула, пытаясь взять себя в руки.
— В ангаре лейтенант Гоуст отказался меня слушать. Меня вернули в комнату. А там... — дыхание перехватило. Я зажмурилась на секунду, пытаясь отогнать всплывающие образы. — Их было много. Семь человек, не считая Тайлера и Хорхе. Кай, Деккер, другие... Они были пьяны. Они...

Я не смогла продолжить. Ком подступил к горлу. Внезапно я почувствовала, как по щеке катится горячая слеза. Я резко провела рукой по лицу, смахивая ее, униженная этой слабостью.
— Простите, капитан. Неподобающий вид.

— Продолжайте, — сказал Прайс, и его голос стал чуть мягче. — Вы пытались сопротивляться?

Вопрос был логичным, солдатским. Но для меня он был как удар.
— Я... нет, — выдавила я. Слезы текли уже неконтролируемо, но я говорила сквозь них, голос хриплый и надломленный. — Мое тело... оно не слушалось. Я не могла заставить руки ударить, ноги — оттолкнуть. Как будто что-то внутри сломалось. Я просто не могла. Я пыталась... но не могла. Я боюсь... я не могу больше дать отпор или ударить. Дело не в физических способностях.

Я открыла глаза, глядя на него сквозь водянистую пелену. Его лицо было непроницаемым, но я увидела, как слегка дрогнул уголок его рта. Не одобрение. Не презрение. Что-то вроде... понимания чего-то очень тяжелого.
— Это тяжело, лейтенант, — сказал он тихо. — Но это не ваша вина.

— Нет, — я покачала головой. — Это слабость. В армии слабость непростительна. Я знаю. Я сама так всегда считала.

Слова вырывались сами, неотфильтрованные, полные горькой правды. Я всегда презирала слабых. Тех, кто не мог держать удар. Тех, кто ломался под давлением. А теперь я сама была такой. Я не могла дать отпор. Я позволила себя изнасиловать. Сначала одному, потом двоим, потом... целой толпе. Раз за разом. И каждый раз мое тело отказывалось защищаться.

— Я не виню никого, — продолжила я, уже почти не контролируя поток слов. — Ни их. Ни вас. Ни лейтенанта Гоуста. Это... системная вещь. Если ты слаб, тебя уничтожат. Это закон армии. Он работает и здесь. Я была слаба. Вся вина — на мне.

Я закончила, опустив голову, чувствуя, как плечи трясутся от беззвучных рыданий. Я не могла больше. Не могла держать лицо. Все, что осталось, — это мучительное осознание собственной никчемности. Как аналитика, как офицера. Как человека.

Я ждала. Ждала его приговора. Его холодного: «Вы правы, лейтенант. Вы не оправдали доверия». Или приказа об аресте. Или просто молчаливого указания на дверь.

Но Прайс просто сидел и смотрел на меня. Долго. Потом он медленно поднялся, подошел к небольшому боковому столику, налил из графина в стакан воды и протянул его мне. Я вздрогнула от его движения.

— Выпейте, — сказал он просто.

Я машинально взяла стакан, пальцы дрожали так, что вода расплескивалась. Я сделала несколько маленьких глотков. Холодная вода обожгла пересохшее горло.

— Вы не виноваты в том, что случилось в той комнате, — произнес Прайс, возвращаясь за стол. — Виновны те, кто совершил преступление. И те, кто допустил, чтобы оно произошло. Включая меня. Ваша «слабость» — это следствие, а не причина. Вы слышите меня, лейтенант?

Ghost:

(Вечер. Кабинет капитана Прайса.)

Я нашел его в кабинете при выключенном основном свете. На столе горела только настольная лампа, отбрасывая желтый круг на стопку бумаг и почти пустую бутылку шотландского виски. Прайс сидел, откинувшись в кресле, в одной руке зажав сигару, в другой — тяжелый хрустальный стакан. Он редко пил при мне. И уж точно никогда не выглядел таким... измотанным.

— Прайс, — я постучал костяшками пальцев по приоткрытой двери.

Он повернул голову, его глаза в полумраке казались запавшими.
— Входи, Гоуст. Закрывай.

Я вошел, закрыл дверь и остановился перед столом. Он молча достал второй стакан из ящика, плеснул в него золотистой жидкости из бутылки и толкнул в мою сторону.

— Садись. Выпей.

Это не был приказ. Это было предложение. Почти товарищеское. Это насторожило меня еще больше. Я сел, взял стакан, но не пил. Просто смотрел на него.

— Что случилось? — спросил я прямо.

Он сделал долгую затяжку, выпуская клуб дыма в потолок.
— Говорил с ней сегодня. С Бланшар.

Внутри что-то екнуло. Я молча ждал продолжения.

— Она... — он покачал головой, как бы не находя слов. — Она извинилась. За Келлера. Готова нести ответственность. А потом рассказала, как там было.

Он рассказал. Кратко, без лишних деталей, но достаточно, чтобы картина, и без того чудовищная, обрела новые, леденящие подробности. Ее страх. Ее попытка дойти до меня. И ее слова: «Мое тело... оно не слушалось. Я не могла заставить руки ударить... Как будто что-то внутри сломалось. Я боюсь... я не могу больше дать отпор или ударить.»

Прайс выдохнул, поставив стакан на стол с глухим стуком.
— А потом она сказала: «Это слабость. В армии слабость непростительна. Я сама так всегда считала. Вся вина — на мне.»

Он посмотрел на меня.
— Понимаешь, Гоуст? Она не винит нас. Не винит тех ублюдков. Она винит себя. За то, что не смогла сражаться. Как будто это была ее работа — выдержать любое насилие, а не наша — защитить ее.

В его голосе звучало что-то, чего я раньше не слышал: глубокая, усталая горечь. Не злость на систему, а тяжелое осознание личной ответственности.

В этот момент дверь снова открылась. Вошел Соуп. Он замер на пороге, увидев нас с напитками и мрачное выражение лиц.
— О, вечеринка? А меня не позвали? — попытался пошутить он, но шутка прозвучала плоской.

— Заходи, Соуп, — вздохнул Прайс, доставая третий стакан. — Как раз к месту.

Соуп вошел, взял предложенный стакан, присел на угол стола.
— Так что случилось?

Прайс посмотрел на нас обоих, его лицо в свете лампы казалось вырезанным из старого, потрескавшегося дерева.
— Просто пиздец, ребята. Абсолютный, беспросветный пиздец.

Он выпил залпом остатки из своего стакана, поморщился и налил еще.
— Мы тут с Гоустом строим теории. Заговоры. Провокации. А она там... она просто сломанная девчонка, которая считает, что сама во всем виновата, потому что не смогла отбиться от семи здоровых мужиков.

Соуп слушал, его лицо становилось все мрачнее.
— Она так и сказала? Что виновата?

— Да, — кивнул Прайс. — И знаешь, что самое дерьмовое? Я понимаю ее логику. Мы все ее понимаем.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было упрека. Была констатация.
— Ты видел в ней угрозу, потому что она не вела себя как «правильная» жертва. Потому что она не сломалась так, как мы ожидали.

Я молчал. Виски в стакане казалось теперь не напитком, а какой-то горькой микстурой. Его слова били в самую точку. Я ненавидел ее за силу, за холодный расчет. И ни разу не задумался, что она действительно может быть сломана, пройдя путь нечеловеческих страданий, в которые мы ее столкнули.

— Она... бедная девочка, — тихо, почти себе, сказал Прайс, глядя в темноту за кругом света от лампы. — Двадцать семь лет. Умная, талантливая. И мы ее...

Соуп опустил голову, перекатывая стакан в ладонях.
— Что теперь делать, капитан?

— Не знаю, Соуп, — честно ответил Прайс. — Не знаю. Но она нужна нам для работы.

Мы сидели втроем в тишине кабинета, слушая, как тикают часы и потрескивает сигара. Виски не приносило облегчения. Оно лишь подчеркивало горечь правды: мы были солдатами, привыкшими решать проблемы силой.

«Бедная девочка». Слова Прайса висели в воздухе, как приговор. Не ей. Нам.