Дом горящей плоти

«Исполним его последнее желание.»

Новое видение и вновь багровые цвета боли озарили сон Грегора. Пробираясь сквозь кровавый туман удушающих испарений, что плотной стеной витали в воздухе, он словно пробирался сквозь живую плоть, цветущую саднящими ранами. У видения были жилы и мыщцы, и мясо, но ни одной кости, лишь плоть, нежная и дрожащая от каждого прикосновения, словно под руками мясника. Она пахла солью и горем, источая поистине прекрасный и горький аромат. Мясной пир на мгновение закончился, открывая взору Грегора комнату, которая, разумеется, была ему знакома.

— Прошу, успокойся, Баль! — Вергилий прислонился к его плечу, сам готовый расплакаться. Однако, слезы высушили его глаза и сейчас он был окончательно пуст… Всё это окончательно добило его, превратило в ходячий безэмоциональный труп. Так не могло продолжаться дальше, но он и сам не знал, что будет дальше.

— Ты не протянешь так долго. Посмотри, во что ты превратился. — Вергилий схватил его за подбородок и повернул к себе. Бальтазар поглядел на него безучастным взглядом. Его глаза были тусклыми и красными от слез, они были настолько раздражены, что готовы были выскочить из орбит. Он был мертвенно бледен, все краски покинули его лицо, точно он в одну ночь стал бестелесным призраком.

Так шел третий день после того, что случилось с Шульманом. Лидера Чёрного круга обнаружили в постели мертвым, тот скончался от внезапной остановки сердца. Виной тому посчитали кокаин, либо афродизиаки, которые Шульман принял накануне ночи со своим любовником. Вернее же будет сказать, что сам Бальтазар и обнаружил Якоба мертвым, когда вернулся в комнату вместе с дополнительной порцией выпивки. Лицо лидера застыло с дьявольской усмешкой похотливого экстаза, которое было у него до этого во время оральных ласк, которыми они наслаждались целый час. Ни предсмертных судорог, ни боли - чистейшая радость и наслаждение царили на его лике, будто он даже сам не заметил, как его душа покинула этот мир. Почувствовав неладное, доктор тут же подскочил к бездыханному телу и попытался сделать искусственное дыхание и массаж сердца, но ничего не было способно вернуть пульс. В отчаянии и надежде Бальтазар позвонил своей подруге Дендрии, которая была сильнейшим магом живой материи и порой делала невозможное, чтобы спасать лидера после очередного покушения. Прибыв на место и изучив состояние Шульмана, ведьма со скорбью объявила, что несмотря на все свои силы, она, как и любой другой маг Чёрного круга, не способна воскрешать мертвых.

Как только весть о внезапной гибели Шульмана разлетелась по Хереси-Хилл, большинство начало винить во всём нездоровый образ жизни лидера, а также Бальтазара, способствовавшего этому. Все только и кричали о том, что он, как доктор, не только не смог спасти возлюбленного, но и убил его, подсунув ему некачественный препарат. Бальтазар оправдывался, что у Шульмана было почти идеальное здоровье для его возраста, да и на сердце он никогда не жаловался, но его уже никто не слушал.

Впрочем, многочисленные обвинения Бальтазара в убийстве удалось каким-то малым образом остановить лишь Катрине Мейстер. Прорицательница почти никак не комментировала эту ситуацию. В ответ на слова о гибели своего попечителя она лишь усмехнулась.

— Его время вышло. — произнесла она, и это были все её слова. После она вернулась к работе, как будто вообще ничего не произошло, хотя все были в печали.

Не пришла она и тогда, когда маги и ученики Культа пришли проститься с лидером. Придя в длинных чёрных одеждах, они склонились у его постели и сидели там несколько часов, некоторые рыдая в голос, как графини Мезенцевы, что были его верными подругами, некоторые - тихо прощаясь с ним взглядом, как Ультра Вайлет, решив, что слова будут излишни. Не было там лишь членов семьи Якоба: троих его бывших жён, дочери, зятя и Катрины Мейстер.

Дольше всех там провел брат Бальтазар. Он лежал у ног Якоба до самой ночи, пока его, истощенным и едва живым не увел оттуда Вергилий. Ему начало казаться, что душа умирающего медленно забирает с собой его друга. В глазах Бальтазара он увидел нечто такое, когда человек проходит определенный порог и никогда не возвращается назад. Из них исчезли все краски, весь дух, все, что делает живого человека живым. Душа словно отрывается от тела и беспомощным призраком колышется где-то рядом, и вопрос лишь, как долго он так ещё продержится. Подобное уже было с Вергилием в детстве, когда его собственную мать убили у него на глазах. Весь мир рассыпался на осколки, шли годы, десятилетия, а он так до сих пор и не смог собраться воедино.

Немного придя в чувство, Бальтазар узнал, что Кити Мейстер приказала Эшу и Элису Трайду забальзамировать тело Якоба и похоронить его в золотом саркофаге в одной из комнат сети бункеров под Хереси-Хилл. Рядом с ним она распорядилась положить все его научные труды по экономике, истории и политике. Баль потребовал, чтобы Трайды предоставили ему возможность обследовать тело, дабы последний раз увидеться с возлюбленным. Но те наотрез отказались - вскрытие было уже завершено, бальзамирование находилось в процессе, а лишний контакт тела с воздухом мог нарушить его. И тогда следующим, что попросил Бальтазар было убить его и похоронить рядом с лидером.

"Вы не можете оставить его одного!" уверял их Бальтазар. "Я должен быть с ним!.. Должен присутствовать на его суде… Должен провести его до Храма Знаний. В конце концов, ему будет скучно там одному… Я услаждал его самые мрачные дни своими фантазиями. Не оставлял его ни на миг с тех пор, как мы знакомы и я намерен быть с ним рядом и дальше! Если вы верные последователи Шульмана, то должны понимать - я, это самое главное, что он должен забрать с собой на тот свет… Без него я никто. Здесь, среди живых, я совершенно бесполезен!"

“Не сходите с ума, Бальтазар.” нахмурился Эш. “Вы либо настолько отчаялись, либо придаете себе слишком большое значение. Так или иначе, Якоб покинул этот мир в его прошлом воплощении, оставив все мирские заботы. Вам совершенно ни к чему следовать за ним. Душа нашего лидера должна подготовиться к новой жизни.”

“Новой жизни?!” воскликнул Бальтазар. “Это невозможно! Он обещал мне, что будет жить вечно! Черный круг падет без Якоба… я это точно знаю. Он не мог солгать… он не мог оставить нас всех, вот так, со счастливой улыбкой на лице…”

Его душа разрывалась на части; казалось, все известные демоны прошли сквозь его тело, причиняя невыносимую боль, он готов был содрать с себя кожу живьем, но до сих пор не мог смириться. Бальтазар чувствовал себя виноватым за всё: за то, что потакал слабостям Шульмана, употребляя с ним наркоту и те чертовы препараты; да если бы он мог обратить время вспять, он никогда бы не стал даже трахаться с ним, зная, к чему это может привести! Всех известных богов мира мертвых он умолял забрать себя вместо лидера Чёрного круга, уверенный в своей бесполезности, как доктора, как человека, как живого существа в целом.

Заснув очередной неспокойной ночью, Вергилий проснулся, не обнаружив рядом с собой Бальтазара. Какое-то инстинктивное чувство буквально за минуту привело ученого к нужному месту. Он уже успел возненавидеть тот момент, когда они решили остаться на ночёвку на Холме Еретиков. Вергилий чувствовал, что надо было держаться подальше от этого проклятого места.

— Бальтазар. — скомандовал Вергилий, открывая дверь саркофага. — Я должен описывать, насколько ужасно это выглядит, или ты сам догадаешься?

Бальтазар открыл глаза, являя его испуганному взору мутноватые белки глаз. Он лежал, прижимая к себе мумию, хотя по его виду можно было сказать, что в гробнице лежало сразу две мумии.

— Это ошибка… что я всё ещё здесь. — прошептал он, силясь произнести хоть слово.

— Ты не сделаешь лучше, Баль. — медленно произнес Вергилий, скорбно покачав головой. — Лишние микробы в саркофаге… Ты только ускоришь процесс гниения. Умоляю, положи труп на место и пошли домой!

По дороге выяснилось, что Бальтазар надышался ядовитыми испарениями бальзамирующих растворов, и едва успев вылезти из последнего ложа лидера, упал в обморок. Скрепя сердце, Вергилий, никогда не отличавшийся особой физической силой, а скорее наоборот, целой кучей заболеваний опорно-двигательного аппарата, потащил на своих плечах тело друга, который был куда выше и тяжелее его. Стояла глубокая ночь, и объяснять магам, что они делали в погребальной камере малопосещаемого бункера на глубине 50 метров ему как-то не представлялось удобным.

Едва дотащив его до спальни в одном из домов Хереси-Хилл, Вергилий уронил его на койку, сам грохнувшись следом за ним. Он чувствовал, как его позвоночник трещит по швам, угрожая развалиться на части и отдаётся адской болью во всём теле.

— Придурок. — Вергилий навис над ним с жуткой миной, пытаясь сдержать целый град беспомощных слез. — Идиот… Не волнуйся, Дендрия. — он заметил нерешительно стоящую в проходе ведьму. — Обещаю, он будет в порядке.

— Ладно, но пообещай ещё и окна открыть. — надулась Дендрия, которая сама хотела побыть наедине с другом. — Если что, я в курсе, где вы побывали - этот запах ещё неделю придётся выветривать. - она поморщилась, вдыхая сладковатый медовый аромат бальзамирующих масел, которым пропиталась одежда Бальтазара и параллельно постель в гостевом доме.

— Прости. — Вергилий бросил на неё виноватый взгляд. Его волосы были взъерошены, выдававшие недосып красные глаза сияли в темноте словно блюдца. — За ним крайне тяжело уследить последние несколько часов.

— Да прекрати же, ради всех святых. Я не виню вас обоих. — Дендрия печально поглядела на лежащего со стеклянными глазами Бальтазара. Он пришёл в сознание, хотя по прежнему не проявлял особой активности. — У всех в последнее время просто едет крыша. Было бы странно предполагать, что будет как-то иначе. Мы… — она запнулась. — Похоже, мы сами не понимали, как дорог он был для нас.

— Не понимали?.. — глухо произнёс Бальтазар, срываясь в дикий хохот. — Человек, который объединил нас всех?! Подарил магам мечту стать свободными?.. Ты шутишь?! Просто скажи, что Чёрный круг - сборище долбаных имбецилов, Ди. Не держи это на языке.

— Наконец-то я слышу подобие осознанной речи. — проворчал Вергилий, облегченно вздохнув. Он встал с постели. — Помоги мне затащить эту огромную задницу в машину, Ди. Я не намерен оставаться здесь больше ни на минуту.

— Оставьте это дело до моих похорон. — запротестовал Бальтазар, когда друзья попытались поднять его с койки. — Я не раненый носорог на сафари, чтобы нести мою тушку целой бригадой. — он окинул их раздраженным взглядом и сам пошёл к машине.

Вергилий и Дендрия многозначительно переглянулись за его спиной. Им лишь оставалось надеяться, что состояние друга улучшится.

Но с приездом домой всё возобновилось с утроенной силой. Оказавшись в стенах родной квартиры, Бальтазар пришёл в ещё большее отчаяние. Он вспомнил, как ждал здесь Якоба, который иногда заезжал к нему вечером, уставший после своих многочисленных поездок и встреч. Даже его питомец Жемчуг, прочитав настроение хозяина, в это время подскакивал к двери и дежурил возле неё. И это был злобный леопард, который ненавидел любых гостей. Во время прихода Шульмана он тёрся у его ног, словно ласковый котёнок, довольно урча и давая погладить свою пятнистую шерстку. Чем его подкупил лидер Чёрного круга, так и оставалось загадкой.

— Ну, ну, перестань облизывать меня, как кусок мяса. — Якоб легонько отпихнул его от себя, когда леопард играючи попытался схватить его зубами за пальцы. — Меня даже каннибалы списали по истечению срока годности. Да и к тому же, не думаю, что тебе полезно есть всякую старую дрянь. Она для твоего хозяина. — Якоб ухмыльнулся, завидев подошедшего Бальтазара, чьи глаза сияли в полумраке комнаты ничуть не меньше, чем у хищника.

— Якоб! — воскликнул Баль. Не прошло и секунды, как Шульман был прижат к двери мощным телом хозяина квартиры. Если б он не привык к таким встречам, решил бы, что на него пытаются совершить очередное нападение какие-нибудь инквизиторы или религиозные радикалы, уж очень совпадала жесткая хватка и маниакальная, почти фанатичная одержимость.

Бальтазар прижался носом к ореховой копне искусственных волос за ухом, вдыхая аромат дорогих духов. Якоб почувствовал, как горячо бьется его сердце и тяжело вздымается грудь, прежде чем оказаться поднятым в воздух на добрый десяток сантиметров.

— Ай. — Шульман поморщился, чувствуя, как предательски хрустит позвоночник в подобных гидравлическому прессу объятиях Бальтазара. — Вы, двое, сведете меня в могилу. Я, конечно, рад, что вы ждали меня… — он подозревал, что за три месяца отсутвия все в этом месте начнут сходить с ума, но не до такой же степени.

— Мы немного соскучились. — Бальтазар хихикнул, поставив его обратно на пол. Но уже через секунду к нему прилип Жемчуг, встав на задние лапы, и, оказавшись почти ростом с лидера, умильно положил мордочку на его плечо, лизнув шею. — Надеюсь, ты простишь нас за столь радушный приём.

— Эй, прекрати, Жемчуг. — Бальтазар согнал приставучего длинного кота. — Ну какая из него еда, он еле на ногах стоит. Сначала его надо накормить, развлечь, дать отдохнуть, а потом уже можно есть. Пойдем. — Баль нетерпеливо потянул его в гостиную, откуда уже играла пластика с какой-то расслабляющей мелодией. — Отдохнешь, я налью тебе любимого вина, а Гертруда в это время закончит с ужином. Осталась всего пара минут. А после я приготовлю горячую ванну и сделаю массаж. Твои бедные кости давно соскучились по моим умелым пальчикам…

— Не слишком ли много действий на сегодня? — промурлыкал Якоб, позволив усадить себя на диван. — Ну же, Баль... Ночь так коротка. Думаю, нам стоит внести коррективы в твои планы и выкинуть парочку пунктов. — он погладил его по длинным волосам, перебирая их волнистую темную структуру. — К слову, я готов начать последний этап прямо здесь. Могу я раздеться и лечь на кушетку?

— Охх, Якоб. — Бальтазар прильнул к его ладони, осоловело прищурившись от удовольствия. — Ты прямо напрашиваешься на наказание. Я ведь готовился к твоему приезду... Убирал дом, помогал горничной с обедом. Так грубо отказываться от заботы неприлично.

— Давай, расскажи мне, что еще неприлично. — старый мужчина с аккуратно уложенными в маленькие косы локонами плотоядно ухмыльнулся. Он заправил прядь волос за покрасневшее ухо Баля. — Быть может, пахнуть так по-блядски пошло? Знаю я, как ты "готовился" ко встрече со мной. Похоже, бедной женщине пришлось готовить и убираться в одиночку.

Он положил руки на его упругие мыщцы груди, разглаживая затвердевшие, еще до его прихода соски. Его разгоряченное тело, сияя разными оттенками алых всполохов на щеках, мгновенно отозвалось на прикосновения - вплоть до нежных внутренних стенок, старательно разработанных за час до этого, пока он со скуки уединялся в любовных играх сам с собой. Баль тихонько простонал, гладя длинные, изящные руки в дорогих перстнях.

— Знаешь, а ты прав. — неожиданно признал Бальтазар. Он внезапно схватил Шульмана за щеки и яростно впился в его губы, прижимая более худого мужчину к себе, его каменный стояк впился в колено лидера до такой степени, что это причиняло последнему боль. Но только не Бальтазару - тот больше не мог чувствовать ничего иного, кроме этого исступляющего чувства, повергнувшего разум в полную пустоту. — Я и впрямь вспоминал о тебе... со светлыми чувствами на душе.

— Ты уверен, Баль? — выразил сомнение Шульман, поглядев на его внушительное достоинство ниже паха. — Твоя "чистая любовь" подозрительно напоминает демонический сатириазис. Впору звать экзорциста.

— Совершенно уверен. — горячо заверил его Баль, прижав его к себе. — Потому что грязной любви не бывает. И подчиняется ей любой негодяй, убийца, или деспот. Её клеймят разными именами: сексом, инстинктом размножения, или грехопадением. Сводят её к простейшим удовольствиям, боясь её всемогущей длани, что сильнее, страшнее любой войны. Её истинной силы, что неохватима и стара, как сам мир. — Бальтазар взял его щеки в свои руки.

— Ты опять упротреблял те таблетки? — укоризненного уставился на него Шульман, перебирая его волосы за спиной. — Говорил же, дилер не пробует собственный товар. Хочешь слечь в психушку раньше времени? — Баль поглядел на него дурноватым взглядом. Он и впрямь имел нездоровую привычку пробовать на себе препараты собственного производства для усиления ощущений во время полового акта. Учитывая, что и без них обладал вполне прекрасным здоровьем, эффект это давало страшный.

— Они мне не нужны. — помотал головой Бальтазар, продолжая осыпать его лицо, шею и грудь испепеляющими поцелуями. Он расстегнул ворот своей белой выглаженной рубашки, обнажая переливающиеся от пота мыщцы. — Когда ты рядом... Ох, Якоб. Я и сам не против сделать тебе массаж, который ты хотел. Не слишком терапевтический, но все еще твой самый любимый. Я знаю твое тело лучше, чем что-либо на свете. Каждый изгиб, каждую мышцу и шрам, я могу даже нарисовать их все по памяти... — он вновь заключил Шульмана в жаркие объятья, не отпуская его губы ни на миг, даже ради того, чтобы вдохнуть воздух. — Мой милый, прекрасный Якоб... Мой свет, мое солнце, мой эфир, мое небо со звездами. — он всхлипнул, углубляясь в поцелуй. Они вцепились друг в друга с дикой силой, точно два раненых ястреба, падающих с огромной высоты.

— Баль... Мой восхитительный, богоподобный Баль. — простонал сквозь поцелуй Якоб, до боли сжимая его бедра. — Я хочу тебя. Хочу прямо здесь и сейчас.

— Тогда в чем дело? — услышал он низкий шепот. — Возьми меня, Якоб. Этот глупый раб до сих пор не может понять, кому он принадлежит. Надень на него цепи и заклейми собой, изнутри и снаружи, чтобы он не помнил ничего, кроме твоего имени.

Они отправились в спальню, где Бальтазар окончательно разделся с головы до пят, и повалив Якоба на огромную двуспальную кровать, навалился на него сверху, накрыв его лицо копной густых темных волос. Вся влага в один миг испарилась с его сухой кожи, словно с камней, целый день пролежавших под ярким солнцем - он словно сам по себе был астрономическим телом, источающим жар.

— Баль, дорогой. — выдохнул Якоб, жадно поглядывая на него. — Ты весь горишь, ты ведь в курсе об этом? — он осторожно поцеловал его плечо. — Ты, случаем, не заболел? Для меня стало бы самым настоящим кошмаром, если бы мой любимый доктор слег с простудой.

— Заболел? — Бальтазар едва слышно рассмеялся, его голос раздавался приятной вибрацией, щекоча ухо вместе с его усами. — С чего бы, любовь моя? Весь этот жар из-за тебя... Разве ты не видишь, что делаешь со мной? Настолько сильно наши тела жаждут стать единым целым. — он сел на его бедра с уверенностью профессионального наездника, как можно сильнее прижимаясь к паху, словно стараясь причинить боль. С конца его члена уже стекало предсемя, сверкая, словно роса на каком-то очень пошлом цветке. — Умоляю, возьми меня скорее, Якоб... — взмолился он, схватив его за ремень. — Не мучай ни меня, ни себя.

— Ладно уж, покончим с этой бессмысленной болтовней. — заявил Якоб, вперившись в него испепеляющим взглядом, заставив чувствительного Бальтазара дрожать с ног до головы. — Ты можешь раздеть меня, Баль. Но будь аккуратнее с ремнем. Он единственный в своём роде.... и ты точно не хочешь знать, что с тобой будет, если сломаешь его. — в его карих глазах сияла самая настоящая тьма.

— Разумеется. Накажи меня, как будет угодно, — на губах Баля появилась благодарная усмешка, пока он возился с его ремнем. — Я весь в твоей власти, Якоб... И, как презренный глупец, ничего иного не заслуживаю.

— Ты с ума сошел. — фыркнул Якоб, погладив его по мягким локонам. — Вообще-то это была шутка. Зачем бы мне наказывать самого преданного и заботливого мужчину в моей жизни? Эй, да прекрати ты уже. — он убрал его руки со своего ремня, и выполз из-под него, решив сам разобраться со своим сложным предметом одежды. — А теперь ложись. — скомандовал он, похлопав по постели рядом с собой. — Сейчас же, и не трать наше драгоценное время.

Бальтазар послушно лег на спину, и призывно раздвинул ноги, открывая расслабленную дырочку, заботливо разработанную для любого рода утех. С его заднего прохода все еще стекали капли прозрачной смазки. Судя по запаху, одна из тех, в которые он добавлял афродизиаки. Похоже, он соврал и какие-то вещества все же были в его организме.

— Так, мой господин?.. — Бальтазар раздвинул себя двумя пальцами, его взгляд уже окончательно потемнел, потерявшись в трясине похоти, грудь вздымалась и опадала с каждым глубоким вздохом.

Якоб подошел ближе, оглядывая его с маниакальной пристальностью. Маленький старый клерк выглядел на удивление хрупким рядом с этим статным, мускулистым мужчиной, по внешности напоминающего поэта, или воина благородных кровей, и все же, излучал такую поразительную власть, что сомнения в ней ни у кого не возникало.

— Хороший мальчик, — Якоб прошептал на его ухо, заставив Бальтазара вновь раскраснеться до кончиков ушей, и легонько помассировал его грудь. — Ну разве ты не прекрасен?.. Самое настоящее произведение искусства. Давай поскорее приступим к тому, ради чего я приехал.

Якоб жадно облизывал губы, смотря, как Бальтазар играет с собой. Он быстро разделся и забрался между его ног, приставив кончик миниатюрного орудия ко входу длинноволосого мужчины, медленно погружаясь в горячие недра его тела. Бальтазар издал гортанный, почти животный стон, откинув голову на подушки и обхватил его талию ногами, притягивая глубже. Он не мог лежать спокойно на месте; его мышцы с лихорадочным импульсом сокращались внутри его тела сами по себе. Бальтазар приподнял бедра, толкаясь навстречу Якобу. Не обладая ни внушительным размером, ни мощью, лидер за несколько быстрых ритмичных ударов заставил его простату ожить, отдаваясь искрами в потемневших глазах.

— Ахх! Боже... Еще. Сильнее, Якоб... — на напряженном лице Бальтазара выступил пот. Он вцепился в плечи Шульмана, словно пытался окончательно разодрать его на части - благо, твёрдая, жилистая конструкция мышц лидера не позволяла. — Умоляю, не сдерживайся. Еби меня, будто я ничто, лишь кусок твоей заклятой плоти, твоя игрушка, твой алтарь... Твои небеса, твоя грязь, твоя вечность!

— О мой милый алтарный жрец. Какие красивые слова, — произнёс Якоб восхищенно. — Издает твой грязный, божественный рот. Я хочу услышать больше. Готов отдаться полностью, усердно молясь своим членом.

С этими словами он замедлил движение, словно растягивая собственное удовольствие и только испытывая терпение Бальтазара, все внутри которого изнывало от жажды. Бальтазар издал громкий требовательный стон, с ненавистью глядя на Якоба и принялся насаживаться на него с удвоенной яростью. Его мощные бедра сжимали небольшое достоинство любовника, живот напрягся ещё сильнее, от дикого, ничем не обузданного голода, двигаясь в конвульсии, в экстазе, он наращивал темп, становящийся все более отчаянным и злым. Едва не свалившись от неожиданности, Якоб застонал, уперевшись руками в постель.

— Ты сукин сын. — зашипел Якоб, пытаясь контролировать движения его бедер, хотя от неповиновения мужчины волосы на его спине вставали, словно наэлектризованные. Баль вновь задрожал от удовольствия, схватившись за собственный член, но Якоб перехватил его запястье, сделав пару влажных движений по всей длине его же рукой. Баль беспомощно застонал, не в силах противостоять ему, и, сдавшись, лег, полностью предоставляя себя ему, превратившись из охотника в жертву. Кто еще мог превратить племенного жеребца в покорную марионетку? Из всех любовников, даже тех, кому он позволял быть сверху или даже обращаться с собой грубо. Все их ласки были до боли в зубах простыми и предсказуемыми на фоне этого извращенного ублюдка, да и те были вершиной его айсберга, лишь первой из дверей в этом лабиринте запутанных фантазий.

Но уже спустя минуту этой неравной борьбы Бальтазар вновь одержал верх, повалив его на спину, нависая над ним и покрывая его лицо своими длинными прядями, дыша, словно загнанный пёс, так тяжело и сбивчиво, будто умирал.

— Что такое, Баль?.. — невинно спросил Якоб, пытаясь выровнять своё собственное дыхание. Бальтазар сел сверху, уставившись на него с маниакальным, абсолютно безумным выражением на лице. Капли семени с его прохода стекали по его бедрам и даже ногам Шульмана. Он удерживал Якоба на месте, словно свою собственность.

— "Что такое"?! И ты смеешь спрашивать "что такое", Якоб? — передразнил его Баль. — Ты выворачиваешь мою душу наизнанку своим похотливым взглядом и своим проклятым членом... — он схватил его запястья над головой, наклоняясь, пока его сырой, влажный от пота лоб не соприкоснулся с лбом Якоба, его живот касался груди лидера, когда он делал глубокие вздохи. Был ли он красивым? Нет. Был ли он юным, сильным, и чертовски пылающим энергией? Тоже нет. Был ли он романтиком? Боги, да это вообще последняя вещь из списка, которые можно говорить о Якобе, человеком, рядом с которым слово "любовь" звучало как ересь. И все же, Бальтазар обожал гневить высшие силы.

— Думал, я собираюсь охаживать тебя, словно бога? Поклоняться тебе, щебетать комплименты, падать в ноги, как все твои шлюхи... Нет. Ты здесь для того, чтобы я поглотил тебя, полностью, не оставив даже костей.

"Я и впрямь твой алтарь, Якоб... Но секрет в том, что ты на нем - жертва." — он принялся двигаться на нём вновь, не отрывая от него свой пристальный взор.

— Я твой, весь только твой, Баль. — смеялся Якоб, схватив его за бедра. — Давай, укуси меня, если хочешь. Делай все, чего, мать твою, пожелаешь!

— Мой... — тьма в глазах Баля обретала форму, прорвавшись сквозь невидимый барьер, обнажая все потаенные страхи, все самые извращенные, тёмные фантазии. Его его ногти проползли по груди лидера, сжимая ее и оставляя красные линии. — Скажи это громче. Громче! Кричи, не то, клянусь, вырву твое сердце и скормлю Жемчугу!

Не дождавшись ответа, он припал зубами к его перемычке между шеей и плечом, кусая её - достаточно сильно, чтобы пустить кровь, но недостаточно сильно, чтобы убить, тут же залечивая раны теплыми поцелуями. Якоб и не торопился с ответом - по крайней мере, словами. Вместо этого, одарив его взглядом, полным искушения, лидер принялся медленно, но упорно. Это было не удобно в его позиции, да и Баль, сам того не желая, под собственным весом падал вниз, что делало проникновение ещё глубже. Большей боли только добавлял Якоб, держа Бальтазара за бедра, и насаживая на себя в каком-то безумном ритме, внезапно ускорившись. Каждый толчок посылал ударные волны по его телу, мышцы неконтролируемо напрягались и расслаблялись, все еще не найдя сил дойти до финала, голос Баля срывался от невыносимости этих чувств.

Воспользовавшись его замешательством, Якоб перевернул Бальтазара на четвереньки, и потянул его за волосы. Мужчина не сопротивлялся, будто не оказался застанным врасплох. Вместо этого он раздвинул ноги, вбирая его глубже в себя, и выгнулся в спине, словно большой одомашенный тигр, издав при этом настолько пошлый стон, что Якоб кончил в него несколько раз подряд, схватив его поперек торса.

— О боже... Такой прекрасный... Такой одержимый и преданный. С такими шикарными сисечками, которые были созданы самими богами, чтобы все тискали и лапали их. — хрипло прошептал Якоб ему на ухо, стискивая его грудь в своих руках. — Заставляешь меня исчезнуть от удовольствия. — Бальтазар, повернувшись к нему вполоборота, продолжал глядеть на него безумным взглядом, тающим, исступленным, чувствуя, как потоки живительной влаги заливают его каналы, истерзанные жаром. Он подался бедрами назад, ещё и ещё раз, упоенно всасывая в себя его соки, не намереваясь упустить ни единой капли, его собственный член, не тронутый никем, с каждым толчком качался меж его ног, извергаясь волнами удовольствия на простыни.

Якоб повернул его лицо к себе и целовал, жадно и грубо, до тех пор, пока окончательно не прокусил губу Баля, заставив струйку крови стекать по подбородку.

— Ммм... — Баль жалобно простонал, чувствая железный привкус слюны, смешанной с собственной кровью. — Ещё. — попросил он. — Умоляю, ещё, Якоб! Залей мои внутренности... хочу истекать тобой целый день. — прошептал он, его глаза сияли от слез. Он отстранился чуть вперёд, соскочив с его члена и оперся на стену, демонстрируя свой залитый белыми соками пунцово-красный анус. Бальтазар раздвинул двумя пальцами ягодицы, открывая его взору Якоба, и опустил голову, смеясь. — Посмотри, что ты сделал со мной... Видишь ли, как я расцветаю в твоей грязи? Оставь часть себя - там, куда не проникнет сам свет. Заклейми мое чрево своим ядом!

— Ты слишком ненасытен, не так ли, дорогой? — Якоб, усмехнувшись, двинулся вперёд, и вставил ему вновь, заставив чувствительную дырочку Бальтазара пульсировать вокруг себя. — Не волнуйся... Сегодня я отдам тебе себя всего. — с этими словами он принялся двигаться внутри него в ускоренном ритме, подводя происходящее к финишу.

— О боже... Сделай меня бессмертным, прямо сейчас. — Баль закатил глаза, и опустившись на локоть, схватился свободной рукой за член, хаотично дергая в такт его движениям.

После серии исступляющих оргазмов, оглашенных их сумасшедшими криками, они оба без сил свалились на постель. Якоб упал прямо на спину Бальтазара, уткнувшись носом в его влажные от пота мышцы, продолжая инстинктивно вцепляться в его бока. Он будто забыл о своём возрасте. Его сердце билось отчаянно и чувственно, подобно сердцу молодого человека, полного жизни. Однако, Бальтазар, почувствовав спиной его пульс, почувствовал себя немного виноватым.

— Якоб?.. — взволнованно произнёс Бальтазар, опасение мигом омрачило его прекрасные черты. Он мгновенно выполз из-под тела старика, слизнув слюну со своих усов и мигом приведя себя в серьезный вид. — Якоб, ты в порядке? Я ведь не слишком утомил тебя нашим... активным времяпровождением?..

Якоб лежал на постели, едва дыша и почти не двигаясь. Его взгляд, уставленный в никуда, был нечитаем и непроницаем, что сама тьма. Бальтазар осторожно взял его лицо в свои руки, проведя пальцем по слегка распахнутым губам.

— Ох, свет мой. Похоже, я слишком увлекся... Я ведь совсем забыл что ты устал. — Бальтазар прильнул к нему, прижавшись к его виску в нежном, виноватом поцелуе. — Ты должен немного отдохнуть. Но впредь обещаю, больше такого не повторится!

Якоб лишь недовольно поморщился.

— О... Не возись со мной, будто я малое дитя, Бальтазар. Я прекрасно осведомлён, с кем имею дело и возлагаю полную ответственность за своё здоровье на себя.

— Знаю, Якоб. — вздохнул Баль, погладив его ладонь. — И все же, я не переживу, если с тобой что-то случится. Особенно из-за моих дурацких выходок. Я бы никогда себя за это не простил. Прошу, позволь мне позаботиться о тебе хоть немного. — он поднес его руку к губам, слегка коснувшись губами костяшек.

— Как насчет горячей ванны? — предложил Бальтазар, его темные глаза сияли от счастья. — Не хочешь присоединиться ко мне? Обещаю, в этот раз буду вести себя крайне прилично. Если, конечно, сам не начнешь напрашиваться... — он вспомнил, по какому пути мгновенно пошла их встреча.

— Горячая ванна звучит неплохо после такого тяжёлого дня. — подумав, с царственным видом отозвался Шульман. Похоже, он оставил все происходящее позади и его мысли давно уже витали в незримых далях.

Бальтазар, накинув на себя чёрный шёлковый халат, отправился в душевую. Уже пару минут спустя ванна, наполненная горячей водой, оставляющей пар на зеркалах и источающей головокружительный аромат лаванды и ромашки была готова. Бальтазар устроился за спиной лидера, нежно разглаживая его напряжённые плечи. Он скинул с себя халат, забираясь в ванну вместе с ним.

— Ложись на меня, Якоб. — тихо произнёс Бальтазар, его голос, от яростно-доминантного удивительным образом перешел к нежному, с лёгким оттенком робкости. Его мягкий баритон обволакивал слух, смешиваясь с потоками воды.

Якоб, подавшись спиной назад, тут же встретился спиной с его грудью.

— Ох, дорогой... Ты и правда повсюду. — хихикнул лидер, почувствовав, как тёмные смуглые руки с поразительно нежной кожей обвивают его плечи.

— Везде и повсюду, где бы ты ни был. — усмехнулся Баль, прижавшись лицом к его шее. — Ты всецело присутствуешь в моем мире, заполняя все мои мысли - я всего лишь отвечаю взаимностью.

Якоб удовлетворенно вздохнул, наслаждаясь его заботой.. Бальтазар, что бы он ни говорил, и правда относится к нему, как к какому-то богу.

Закончив, они вернулись обратно в спальню, только чтобы увидеть, как их вожделенное ложе было совершено наглым образом присвоено. Поперёк постели, расположившись, словно король, лежал Жемчуг, не давая им ни единого места (разве что скромно ютиться в углах по краям). Хищник лениво зевнул, обнажая пасть с огромными острыми зубами.

— И снова здравствуй, мой избалованный принц. — Бальтазар покосился на пятнистого зверя. — Похоже, кое-кто решил, что эти апартаменты принадлежат ему одному. Прости, Якоб... Наверное, Гертруда опять забыла запереть его на ночь.

— О, не беспокойся об этом, Баль. — заявил Якоб. — Это так мило, когда кошка хочет спать рядом с хозяином. Думаю, он все же не загрызет нас посреди ночи.

Он сел на постель, погладив лежащего Жемчуга между ушек. Леопард принялся довольно урчать, словно заводящийся двигатель, сонно приподняв одно веко и глядя на него мутным жёлтым глазом.

— Так странно, что он любит тебя, Якоб. — Бальтазар кротко улыбнулся, наблюдая за его действиями. — Он ведь ненавидит всех двуногих, особенно мужского пола и тех, что претендуют на мое внимание. Я вырастил его одиночкой, озлобленным духом, привязанным ко мне больше, чем к молоку матери, и его мстительные деяния постоянно напоминают мне об этой чудовищной ошибке. Признайся, какая магия позволила тебе одержать верх и над ним тоже? Я в жизни не поверю, что это кровожадное божество просто так решило сменить гнев на милость в отношении простого смертного.

Он стащил с постели сонного, моргающего глазами и не понимающего, что происходит, Жемчуга, перенеся его огромную тушу на кресло - прямо на колени сидящего там Якоба.

— Почему бы вам двоим не отдохнуть здесь, пока я буду менять простыни? — предложил Баль, доставая свежее белье из тумбочки. — Соорудим небольшое гнездышко, а Жемчуг будет спать у нас в ногах. Я прослежу, чтоб он вёл себя мирно и не тревожил твой сон. Ему лучше не учинять пакости, пока я рядом.

— Ты напрасно волнуешься, Баль, я вовсе его не боюсь. — возразил Якоб, поцеловав это чудное пятнистое создание в затылок. — Он такой пушистый, совсем как плюшевая игрушка.

На шее леопарда, совсем как у породистого кота, был красный ошейник с выгравированными на нём золотыми буквами именем لؤلؤ (Лулу). Шульман взял леопарда за лапу, с любопытством нажимая на подушечки, чтобы увидеть огромные выдвигающиеся когти в три сантиметра длиной. Жемчуг жил в отдельной комнате, где мог спокойно драть обои и игрушки, так что никто не подстригал ему когти, оставив его природную красоту нетронутой. Бальтазар выгуливал его каждый день на поводке, в то время как Жемчуг красовался перед всеми местными кошками. Он не умел мяукать и флиртовал, как мог, лишая их дара речи своими рычащими и хрипящими звуками из преисподней.

В ответ на бесцеремонное изучение своих лапок, Жемчуг недовольно что-то проворчал, прильнув головой к руке Шульмана и неожиданно схватил его зубами за предплечье, игриво виляя хвостом.

— Ладно, вы двое. — объявил наконец Бальтазар, закончив расстилать простыни и взбивать подушки. — Залезайте и располагайтесь поудобнее. Попрошу всех вести себя адекватно. В основном это тебя касается, Жемчуг. — он напряженно уставился в непонимающие глаза леопарда, выражавшие извечную мину "а что я сделал-то"? — В прошлый раз, когда мы спали вместе с Вергилием, ты столкнул его на пол посреди ночи и даже не извинился. Ещё раз такое повторится - не выпущу из комнаты, ясно?

Жемчуг безразлично фыркнул, и ушёл на край кровати. Отвернувшись от них двоих, он принялся умывать лапки, готовясь ко сну. Ничто в этой невинной картине не выдавало того, что этот половозрелый самец с лоснящейся на свету роскошной шкуркой, под коей играли весьма мощные мускулы, способен в порыве гнева завалить взрослого мужчину, и уже предпринимал подобные попытки в отношении некоторых особей, которые вели себя излишне дерзко с его хозяином.

— Не обнимай его во сне, Якоб. — предупредил Бальтазар. — Даже если он сам полезет. Может перепутать с плюшевой игрушкой и спросонья перекусить шею. Это мы, когда просыпаемся, думаем о предстоящем дне или обнимашках-целовашках, если рядом есть вторая половинка. Жемчуг же первым делом думает о свежей крови.

Жемчуг довольно прорычал, облизнувшись, будто слово "кровь" возбуждало его аппетит. Бальтазар наконец-то осмелился сказать то, что тяжёлым грузом повисло на его душе. Он взял Якоба за руки, внимательно вглядываясь в бездну его очей. Две пары чёрных точек-глаз сверлили друг друга, пока араб робко не подал голос.

— Я знаю, что мысль о смерти пожирает тебя, Якоб. Знание того, что твое время ограничено, в то время как мое - пока еще бесконечно простирается вдаль... Если б только мог я облегчить эту участь - отдал бы больше половины своих лет, лишь бы ты жил вечно, исполнив все свои заветные мечты.

— Фу, какая банальщина. — презрительно поморщился Якоб. — Если уж ты так хочешь знать, Баль - я вовсе не боюсь смерти и готов, если она наступит хоть завтра. Не то чтобы я сильно желал этого, но я смогу смириться, если так было суждено. Вопрос в другом... что будет дальше?

— Тебя пугают перспективы загробной жизни?

— Меня волнует неизвестность земной жизни, которая будет протекать без моего участия. — объяснил Якоб. — Что станет с Чёрным кругом и его истинами, которые мы воздвигли собственными руками? Я, например, не готов доверить правление Кити Мейстер. Она, безусловно, умна, но ещё слишком горяча и неопытна. И немудрено - я бы и сам себе не доверил управление культом, будучи в её возрасте.

— Но ведь Кити Мейстер - богиня. — вспомнил Бальтазар. — Культ Эволюции по праву принадлежит ей, как и было установлено нашей клятвой.

— Разрушающая мир богиня, Баль. — возразил Якоб. — Кити рождаются раз в несколько тысячелетий, меняют порядок вещей навсегда, как взрыв, как вспышка, и уходят юными. Они даже не боги. Они по праву стоят выше всех богов, так как их существование перечеркивает все правила Вселенной. Я доверяю ей... безусловно. И я прислушиваюсь к тем истинам, которые она доносит. — таинственно добавил он. — Дело в том, что видения Кити несут большие изменения. Я боюсь не оказаться к ним готовым. Как смертный, пусть даже и разделивший её кровь, я все ещё не знаю и одного процента из того, на что она способна.

Что будет, если я уйду раньше, не успев завершить что-то грандиозное? Не исполнив наши совместные планы?.. Так и не став по-настоящему полезным для Кити в её правлении? Я боюсь этого больше всего. Каждый человек приходит в этот мир с особой миссией, и свою я обязан выполнить до конца. Но что, если ничего не выйдет? Что, если я опоздаю? Я уже слишком стар. Я прожил жизнь, полную отрицаний, сожалений и прочей пустой траты времени. Я забыл, кем был до того, как встретил Её. Она открыла мне глаза на свет, который струился из меня всю мою жизнь. В тот миг, что я осознал себя, я поклялся каждую минуту и каждую секунду исполнять свой долг во что бы ты ни стало. Я здесь, чтобы сделать мир чуточку свободным. Мои потомки должны узреть лучший мир, в котором раз и навсегда будут искоренены ошибки и предубеждения их предков.

С тех пор я служу ей, делая одно и то же… каждый день, безустанно, пока не добивался какого-то результата. Отбросим романтику: моя жизнь не похожа на жития святых, скорее на машинный код. Я смирился с этим; в конце концов, я начал видеть в этом нечто большее, за гранью материальных радостей и наслаждений. Я выбрался из оков животной плоти в попытках приблизиться к знанию Катрины Мейстер, Царицы Земли и Невесты Неба. С тех пор я - это Кити, и Кити это я, Лидер Чёрного круга - это единое существо, Дева в облике Старца, Старец в облике Девы, как кольца одной всеобъемлющей Бесконечности. И каждый раз, когда мне казалось, что я понимал ее так, как будто был ею сам - она умудрялась переворачивать мой мир вверх тормашками. Ей нет конца, той, что моложе нерожденного младенца и старше Вселенной. Я не смог бы понять её, даже будучи бессмертным богом. Но как бы я не хотел стать таковым, я все еще простой смертный, до боли уязвимый ко всяким мелким невзгодам.

Итак, я поклялся служить Катрине до конца своих дней. — самодовольно изрек Шульман, его тон неожиданно сменился на глубокий и мрачный. — Я стал её телом, которым она недостаточно хорошо владеет сама, её ликом, который сияет в дорогих шубах в бальных залах среди насквозь прогнившей аристократии, её кнутом, что ударит по старому миру и её правой рукой, даже если та будет испачкана по локоть в грязи. Я не нарушу клятву сам. Но Катрина, будь на то её воля, сама поклялась мне с той же самой строгостью. И все же, если я умру…

— Пообещай мне. — приказал Якоб, и мороз побежал по спине Бальтазара. — Что не проронишь и слезинки. Торжествуй и веселись, будто твой друг отбыл в страну величайших наслаждений. Время застынет для меня надолго, также как и для тебя; ты услышишь зов вечности. Ты можешь спать с кем захочешь и делать всё, что взбредёт тебе в голову. Я разрешаю тебе то, что не разрешил бы себе. И тогда я буду рядом с тобой, в этом безумии, вырванный из блаженного покоя. Ты же сможешь выполнить моё желание, Бальтазар?

— Но… — промолвил Баль, немного смущённый напором этих речей. — Но разве я не обещал хранить тебе верность? — он в смятении сжал его хрупкое запястье, все еще не смея поверить в то, что он говорит.

— Что такое “верность” в нашем постоянно меняющемся мире? — спросил Якоб. — Не более чем скука и болезненная стагнация. При любом раскладе - я ведь умру раньше чем ты, Баль. — он посмотрел в темнеющие, до самого предела мрака глаза Бальтазара.— Я уже слишком немолод, чтобы увидеть свершенное мною будущее.

Длинноволосый мужчина шумно всхлипнул, больше не в силах слышать то, что он говорит. Его нижняя губа дернулась, сдерживая поток слез, которые вот-вот готовы быть хлынуть, прорвав непрочную преграду его самоконтроля.

— Как это возможно? — воскликнул Баль. — Дендрия может вылечить многое, если не абсолютно всё! Ведь помнишь, год назад у тебя нашли раковую опухоль в желудке. Уже через день от неё не осталось и следа. Уже не говоря о том случае, когда наша девочка буквально собирала тебя по частям. — он вспомнил этот злополучный эпизод.

— Неважно. Меня могут убить и другие болезни. — стоял на своём Якоб. — Или другие ведьмы. У Чёрного круга куча врагов. Кто-то может оказаться сильнее Дендрии и она уже не сможет снять проклятье. Да стоит ли об этом вообще говорить? Человек - не хозяин природы, как бы сильно он не старался её приручить. Он может ее обмануть, отсрочить неизбежное, но конец един для всех живых. Никакая наука или магия не способны изменить это.

— Убить, — пробормотал Бальтазар, всё ещё пребывая в своих воспоминаниях. — Он будто знал, что это случится, и так легко говорил об этом. Ведь, в самом деле, невозможно умереть от болезни, когда за тобой присматривает двое врачей, одна из которых ещё и ведьма. Я прекрасно знаю состояние его сердца, ведь его недавно осматривал один из лучших кардиологов. Если бы это и впрямь случилось по моей вине, или вине того лекарства, я бы немедленно наложил на себя руки. А так… я жалею лишь о том, что не был достаточно внимательным.

***

— Что случилось, Якоб? — Бальтазар, в очередной раз, без спроса расстегнул рубашку Шульмана, который, заявившись к нему домой после очередной встречи, свалился навзничь прямо на его диван. Обнажив его грудь, полностью покрытую шрамами, которые не удалось до конца срастить даже магам, он увидел замотавшие её крест-накрест бинты. Бальтазар лишь участливо взглянув на растекающееся кровавое пятно в районе солнечного сплетения, потянулся к нему рукой, но Шульман предусмотрительно перехватил его ладонь.

— Ничего особенного... — поморщился лидер, отсев в сторону. — Всего лишь небольшая царапина. Как будто первый раз увидел кровь, честное слово. Не ты ли оперировал разорванные напополам тела в госпитале? — он воззвал к его хирургическому хладнокровию.

— Царапина? В форме окружности, три кровавых сантиметра в диаметре, и залитая тоннами спирта, будто покусал бешеный зверь? — Бальтазар недоверчиво поднял бровь. Жемчуг, вошедший в гостиную, разъяренно зашипел, выгнувшись дугой и обнажив острую пасть, только встретившись взглядом с кровавым пятном. — Даже он понимает, что ты врешь! В тебя что, опять стреляли?! Только не смей мне лгать. Не при моем пятнистом свидетеле! Скажи, почему ты не носишь бронежилет, который я тебе купил?.. Или ты что - решил стать живым щитом для своей параноидальной девицы?! — недоумевал доктор. — Она-то из Башен лишний раз и носу не кажет, пока ты шляешься по улицам без охраны!

— Боже, как ты уже достал, Баль. — Шульман с пренеприятнейшим выражением лица достал из медного портсигара тонкую сигарету, и закурил, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Из всех прошедших за неделю событий тебя волнует только это? Атака местной армии на Хереси-Хилл, какой-то отмороженный священник, который несёт бред, натравливая на нас орды деревенских дурачков, нападение недо-инквизитора на дом Викторы, Катрина, решившая объявить войну Ордену Сфер, без малейшего предупреждения кого бы то ни было, Вергилий, который лежит при смерти... И после всего этого у тебя ещё хватает сил разглядывать мои царапины?

— Я лишь беспокоюсь о том, что является наиболее важным для Чёрного круга. — ответил Баль задумчиво. — Кто бы ещё разбирался со всем этим дерьмом, не будь тебя с нами?

— Я в полном порядке, Баль. — надменно отозвался лидер. — До тех пор, пока я не прошу о помощи...

— Ты никогда о ней не просишь! — вспылил Баль, обиженный его грубой манерой. — А даже если и делаешь это, никогда не благодаришь. Умоляю, хотя бы на секунду перестань притворяться всесильным, неуязвимым и бессмертным. Ты далеко не великий маг. Мы с тобой - обычные люди, которым лишь посчастливилось работать с таковыми.

— "Посчастливилось"? — ошарашенно поднял бровь Якоб. — То, что мы исколесили полсвета за год, пока у нас не появился нормальный порталмастер, подвергались покушениям и вступали в бои - в том числе с магами - ты называешь простым везением?

— Нет, Якоб. — возразил Баль. — Просто ты делал это далеко не один. Мы все были с тобой - я, Дендрия, Амала, пока её не поймали Инквизиторы, Жанна и Люси. И мы далеко не "помогали тебе" - отнюдь, мы работали ради общей цели. Ты и Мейстер, быть может, и финансировали все поездки, но мы занимали в этом не последнюю роль!

— Разумеется. Я говорю не об этом. Будь ты хоть чуть-чуть более умен, и чуть менее - обижен на меня, то понял бы, к чему я клоню. — объяснил Шульман. — Иногда в твоих же интересах не знать больше, чем ты хочешь. — он лениво развалился на диване, покуривая сигарету. — И я действую исключительно в твоих интересах. Сохраняю психику моего любимого адепта Чёрного круга. Ради общего блага.

— Не поступай со мной по-скотски, Шульман. — нахмурился Бальтазар, подсаживаясь ближе. — Мы все-таки не чужие друг другу люди. Я твой ближайший друг, ближе только твоя кошка Тиффани! И то только потому, что у меня попросту яиц не хватило претендовать на её место. Не готов к честному поединку, в котором мне выцарапают глаза и заживо снимут скальп, даже если этот бой будет за твое сердце. Ей бы ты доверил все свои тайны, не так ли? — горестно произнёс Бальтазар, глядя в непроницаемые глаза лидера.

— Потому что её уши не воспринимают человеческую речь? — с удивлением покосился на него Шульман. — Серьезно, Баль. — он стряхнул его руки со своих плеч, беззаботно отвернувшись к окну. — Ревновать меня к безмозглому животному это уже слишком. Даже для тебя. Как же остальные, двуногие претенденты? Не списывай их со счетов. — он насмешливо напомнил ему. — Эвелин, Виктора, Пандора, да тот же Вергилий?.. — Якоб знал, чего добивался. Он намеренно, играючи чиркал зажигалкой рядом с кучей динамита, дожидаясь пока тот не вскочит с кресла на ноги, подобно внезапно разразившемуся торнадо и не сотрет в один миг все его позорное существование.

— К дьяволу Вергилия! — глаза Бальтазра мигом вспыхнули от беспомощной ярости. — Я убью этого болвана, как только он очухается! Лично воскрешу и сразу же похороню, рядом с тобой! Вот только ты успеешь перед этим ответить на мой вопрос. — он навис над Якобом, уперевшись в стенку за диваном, не давая тому ни единого шанса убежать.

— Ты не посмеешь ударить меня, Баль. — лидер остановил занесенную над ним руку, шокированно уставился на мужчину.

— Ты позволил какой-то мрази покуситься на твою жизнь. — смеясь, опустил голову Бальтазар, лидер ощущал под кожей его мышцы, что сокращались от внезапных приливов ярости. — А я чем хуже?.. Я тоже имею право владеть тобой. Больше... В несколько раз больше, чем они! — взревел он, прижимая его к спинке. Твёрдый, несгибаемый стан лидера мигом ощутил себя тонкой тростинкой. Шульман мгновенно вырвался из захвата, судорожно пятясь назад, мысленно ища пути к отступлению. Это конец. Если дело дошло до драки, он не соперник Бальтазару тем более. — Я твой ритуальный супруг. Не он!

Кажется, он вновь вспомнил о том эпизоде, когда Якоб ушёл с Вергилием далеко в горы и велел привязать себя к дереву без малейшего шанса на освобождение. Вергилий должен был каждый день приносить ему воду, а до её подачи - жестоко избивать Якоба плетью, унижать и осыпать оскорблениями, пока последний, наконец, не смирится со своей участью.

— Когда я с этим спорил? — ответил ему спокойно Шульман, отдалившись к окну на кухне. — Разве мои недавние действия отменяют тот факт, что мы с тобой ближе, чем кто-либо? — Он вопросительно развел руками, делая вид, что все еще контролирует ситуацию.

— Да черта с два. — хмыкнул Баль, появившись в дверном проёме. В его руке блеснул антикварный клинок, длинная изогнутая османская сабля возрастом примерно в сто лет, причем в идеальном рабочем состоянии. Бальтазар часто брал это оружие с собой на их предыдущие миссии. Его острие было тонко заточено, достаточно, чтобы оставить значительные повреждения. Этот экземпляр висел в спальне Бальтазара прямо возле книжной полки. И когда только он успел её схватить?.. Шульман поражался реакции своего давнего друга, особенно в те моменты, когда тот был одержим приступом ревности. Несмотря на то, что Баль практиковал магию, контролю эмоций он так и не научился, либо Шульман рушил все его попытки самим своим существованием.

— Разумеется, подарить мне исключительное право на свое тело было слишком низко для тебя... — длинноволосый мужчина стоял в дверях кухни, лицо мрачнее тучи, но Шульман продолжал подбрасывать дров в костёр.

— А это вообще аргумент? Ты спишь со всеми подряд, Бальтазар. — резонно заметил Шульман. — Я хотя бы делаю по весомым причинам. Ты же падаешь с головой в очередной романс, словно ошалевший юнец, радуясь этому каждый раз, как в первый. Чтобы сосчитать залётных кавалеров в твоей постели по пальцам, мне придется отрастить сотню новых. А это явно не то хобби, на которое у меня есть время, потому я и помалкиваю.

— Я даже не помню их имён. Если бы ты не делал этого, я бы и вовсе забыл о них, как о страшном сне. — зашипел Бальтазар. — Лежал бы у твоих ног верной собачонкой... А так, уж прости - я тоже слишком горд, чтобы отдать свою верность тому, кто готов вытереть об неё ноги в любой удобный момент. Ничего. Я давно уже смирился с этим. Перестал бороться там, где не могу выиграть.

Но ведь это все - такая мелочь по сравнению с тем, что ты творишь в последнее время. — Бальтазар приблизился к нему, оттащив от окна и разьяренно пихнув к стене. Якоб продолжал надменно взирать на него, они были почти одного роста, хотя это для Якоба здесь было не слишком большим преимуществом. — Скажи, кем ты себя возомнил?.. — зашипел Бальтазар в его губы. — Святым мучеником? Куклой для битья наших врагов?.. Ответит ли, в конце концов, Чёрный круг на все претензии Ордена Шести Сфер, или так и будет молча сглатывать все плевки инквизиторских свиней? Что с тобой случилось, Шульман?!. Почему ты всё время так страстно жаждешь им угодить? Твоя деваха уже рвет и мечет, сидя на своём троне. Скоро она сорвется и сама полетит ядерной ракетой крушить ублюдков, которые скалятся и ржут стаей гиен, насмехаясь над нашей бесхребетностью.

— Я лишь цепь, которая сдерживает эту апокалиптичную псину на месте. — ответил Шульман. — Если бы не я, все наши братья давно были бы уже в могиле из-за нее. И ты сам это прекрасно понимаешь, Бальтазар. Ты знаешь её не меньше меня. Не потому что Кити так ужасна - но потому что наша власть нуждается в балансе.

— Знаю. — усмехнулся Бальтазар. — Я ведь всегда был на твоей стороне. Всегда стоял за каждое твое решение, всегда считал их самыми рациональными и правильными, способными привести наше Братство к процветанию... Но сейчас я готов поддержать любой движ, направленный во имя залить кровью членов Ордена - даже если он исходит от Кити Мейстер. И ради того готов я положить огромный болт на любые мирные переговоры. Это ведь они стреляли в тебя, Якоб?! — в отчаянии закричал Бальтазар, схватив его за расстегнутый воротник рубашки, обнажающий пресловутую рану. — Это их выродки пытались забрать то, что по праву принадлежит мне - твою жизнь?..

— Моя жизнь никому не принадлежит, Бальтазар. — произнёс Шульман, помотав головой. — Даже мне самому. Я признаю, эта игра в Бога была реальна, но только на коротких дистанциях. Ты же всю жизнь проводишь в иллюзии. Открой свои глаза. Никто, ничего и никогда не принадлежало тебе! Ровно как и ты, никому! Мы все лишь нули, помноженные на ничтожество - как ни складывай, ни умножай, все едино.

— Замолчи! — взревел Бальтазар. — Ты, слепец, чьи чувства глухонемы от рождения, чье сердце подобно безмолвному камню. Обьясняешь мне, словно малому ребенку то, чего тебе понять от природы не было дано... Да будь то тысячу раз правдой - вечность... — он тихо пробормотал. — Вечность - это все равно два нуля, сплетенные воедино.

Я спас тебя, вытащил из бездны отчаяния, в которую ты погрузил себя своими стараниями. Своим вечным бегством за достижениями и материальными благами этого иллюзорного мира... пропади бы они пропадом. С тех пор ты стал мудрее, но возгордился, не изменив своей натуре. Ты не знал, что за все есть плата... Даже не в этом материальном мире, не в мире, где правят деньги и роскошь... Ты знал ведь, мир наверху подобен нижнему - и в обоих ты вёл себя как наглый, самовлюбленный, ослепленный от собственной жадности мудак, просящий все больше и больше, пока Вселенная, наконец, вместо щедрых даров не готова была одарить тебя сапогом по зубам. И, поверь, он даже не принадлежит мне... — Бальтазар жалко всхлипнул, на мгновение потеряв свой устрашающий вид и закрыв лицо руками.

За дверью послышались яростные скребущие звуки. Леопард, потревоженный рыданием хозяина, пришел ему на помощь. Подробностей инцидента, в силу непонимания человеческого языка, он так и не узнал, но во что бы ты не стало вознамерился наказать обидчика. Из-за двери раздавалось приглушенный, зловещий рев, от которого кровь стыла в жилах. Жемчуг принялся прыгать, ударяясь крепким боком о дверь, дабы выбить ее и все ближе и ближе был к своей цели.

— Он уже здесь, Якоб. — улыбнулся Бальтазар, заходящее солнце отразилось в его глазах. — Будешь и дальше молчать? Он не милый плюшевый котенок. Я, кстати, тоже.

Якоб продолжал молчать, меланхолично уставившись сквозь пустоту между его плечом и сияющим клинком, словно монах, давший обет, колдун, поклявшийся не разглашать методы работы под пытками инквизиции, распятый святой, из которого неудачливый мучитель пытался выбить хоть какие-то мольбы. Его пульс был размеренным, дыхание ровным. Бальтазар не чувствовал ни малейшего страха, и от того все больше впадал в беспросветную агонию. Как у любого хищника, истосковавшегося по свежей крови, его глаза застлала пелена, кровь забилась в висках. Недолго думая, он вонзил саблю в плечо Шульмана, с наслаждением смотря, как клинок прорезает нежные ткани, разделяя плоть и упираясь в твердые кости.

Лидер, прикусив губу от боли, продолжал молчать, уставившись прямо в глаза Бальтазара, вызывающе и насмешливо, словно вынуждая его продолжить акт насилия. "Ты зря это делаешь. Я не отступлю, так и знай. Уже слишком поздно..." отчётливо читалось во взгляде Бальтазара. И он уже занёс саблю для новых увечий.

Внезапно из-за двери, отлетевшей в сторону старательными усилиями выскочил Жемчуг. С жутким рыком он бросился на спину хозяина, расцарапав её до крови и вынудил того с воем отпасть в сторону, эти царапины жгли хуже огня и яда. Но его целью был вовсе не Бальтазар. Зашипев, леопард бросился на Якоба, повалив его на пол, какой-то неведомой кошачьей логикой узрев в нём злодея и основной источник трагедии. Не ожидав такой прыти от противника, Якоб судорожно попытался отползти в сторону, но куда ему до молниеносной кошачьей реакции. Словно притянутый запахом крови, леопард издал громогласный рев, обнажив зубы - Бальтазар никогда не видел у него такого выражения на морде. Это был не он, не его любимый Жемчуг, которого Бальтазар знал ещё котенком, и кормил молоком из бутылочки. Это кровожадное чудовище с немыслимой силой и скоростью вновь запрыгнуло на отползающего Якоба, пригвоздив его лапами к полу, и со всей силы вцепившись зубами в его трахею, стремясь разорвать его дыхательные пути, дергая его из сторону, словно тряпичную куклу. Запах мяса и крови ударил в нос Бальтазара, в его конечностях похолодело, мужчина едва не лишился чувств, глядя на это.

— Нет. — Бальтазар помотал головой, отказываясь понимать, что только разворачивается перед его глазами. — Нет, малыш, нет! Фу! Брось! Прекрати! — он в отчаянии кричал, надеясь, что леопард отреагирует на голос хозяина. Но все было бесполезно. У Жемчуга были свои планы насчет лидера Чёрного круга, который прямо сейчас боролся за свою жизнь, пытаясь оттолкнуть от себя морду зверя, но лишь злил того ещё больше. Его жизнь и без того висела на волоске, точнее, на зубе Жемчуга - двинься Якоб на миллиметр в неправильную сторону, и он труп, жертва жестокого обращения с человеком.

Не теряя ни секунды, Бальтазар бросился на Жемчуга, отрывая его от задыхающегося и сипящего Якоба, залитого кровью выше груди (кажется, глотку тому все-таки успели разодрать), и придавил леопарда к полу, пытаясь его придушить, дабы хоть немного успокоить. Жемчуг в ярости принялся царапаться и кусаться, раздирая на нём одежду, кожу, и плоть, но на большее против своего хозяина не решился. Вывернувшись с дикой силой из-под мужчины, леопард с шипением вернулся к своей предыдущей задаче - разорвать тело Якоба на мелкие кусочки. Лидер уже лежал без чувств и не мог оказать ни малейшего сопротивления. Завопив в отчаянии, Бальтазар настиг Жемчуга, и от неимения мыслей, что ещё делать, пнул любимца в бок ногой со всей дури, затем ещё и ещё. Спустя момент, когда ярость окончательно ослепившая его, спала, он увидел леопарда лежащим на полу, шипящим и корчащимся от боли.

— Проваливай. — загробным голосом произнёс Бальтазар, сам не узнавая себя. Он напирал на Жемчуга, который и без того, жалко поджав хвост и хромая, пятился к двери. — Вали прочь! ПРОЧЬ! — заревел он, замахнувшись рукояткой сабли и нанося ему стремительные удары по морде, скорее унизительные, чем болезненные. Леопард, собрав последние силы, ринулся в свою комнату, и больше не высовывался, весь оставшийся день зализывая раны.

Бальтазар лежал на Якобе ещё пару минут, плача и бормоча охрипшим голосом какой-то бред, то извиняясь, то называя себя ничтожеством, и после - сразу же осыпая Шульмана самыми страшными проклятьями которые могли прийти ему в голову, некоторые даже на родном языке, но наносить физических увечий больше не мог, даже притронуться пальцем... Он ненавидел его, больше заклятого врага, шептал ему слова любви, целовал нанесённые раны, роняя на них горькие слезы.

Бальтазар смог кое-как обработать его повреждения, и отвезти в больницу, на большее у него просто не хватало сил. Он итак с трудом сдерживал себя, боясь, что прикоснись он еще раз к нему, точно совершит с ним что-нибудь, что украсит криминальные сводки газет, и вдохновит местных писак на новые романы о безумии адептов Чёрного круга, что в порыве страсти принялись мочить уже друг друга.

Следующие дни он провёл почти все время, извиняясь перед своим питомцем, и пытаясь загладить вину тоннами вкусного мяса и игрушек. Вскоре обидчивый и мстительный леопард сдался, вновь даваясь в руки и позволяя гладить себя, хотя его доверие к хозяину было окончательно разрушено. Глядя в тоскливые янтарные глаза, запечатлевшие момент, как хозяин предал его ради кого-то другого, Бальтазар начинал безостановочно рыдать, часами, уткнувшись носом в рыжую шерстку, умоляя "малыш, прости меня". Завоевать сердце зверя, который изначально дикий, было непросто, а ранить его оказалось делом каких-то пяти минут. Кажется, в один из своих безжалостных ударов он умудрился вывихнуть несчастному животному заднюю лапу (Жемчуг до сих пор как-то неважно опирался на неё). Бальтазар, побросав все дела, заботился о Жемчуге, как о больном ребёнке, перевязывал ему вывихнутую коленку, прикладывал ледяные кубики на место ушибов, и даже спал рядом с ним, боясь, как бы зверя не настиг приступ боли посреди ночи, а о Шульмане не хотел даже и вспоминать. Одно его имя вызывало прилив праведного гнева и жажду расправы. Наверное, он должен был позволить леопарду разорвать его на части - маги живой материи все равно смогли бы срастить его вместе, хотя и от мысли о раненом Якобе у него начинала кружиться голова, а дыхание спирало в груди. Так или иначе, жажды встречаться с еврейским аристократом, пробудившем в нём маньяка, Бальтазар больше не испытывал, надеясь и вовсе не видеть его никогда.

Шульман же, в свою очередь, отошёл от потрясения довольно быстро. Он никогда не был из числа тех, кто трепещет под порывами чувств. Подумаешь, маленькая ссора? Ну и что, что она включала колотые ножевые ранения, рваные раны от зубов и когтей, и закончилась в травмпункте?.. Они и раньше часто ругались, могли ударить друг друга, или наслать какие-нибудь проклятья. В порыве ревности Бальтазар успел уже несколько раз поджечь ему одежду (причем в один из этих случаев Шульман был в ней). Словом, с ним и не такое бывало - любовь Бальтазара потрепала ему достаточно здоровья, не говоря уже о нервах, а те, как известно, не восстанавливаются, особенно в его возрасте. Уже весьма скоро лидер с привычной ему бодростью начал заваливать Бальтазара звонками и письмами, с вопросами о самочувствии и приглашениями куда-то, то к себе домой, то на вечеринку, то на ещё какое-то бессмысленное времяпровождение. Бальтазар не отвечал ни на одно из них. Он ощущал на себе дикий, беспросветный комок эмоций, состоящий из стыда, боли и отчаяния. В свободное время доктор и вовсе предпочёл остаться дома, воздержавшись от встреч с какими-либо членами Чёрного круга, кроме Дендрии, которая приходила лечить Жемчуга, и Вергилия, с которым он жил. Присутствие последних хоть как-то его устраивало. О Вергилии он и вовсе обожал заботиться ничуть не меньше, чем о своём питомце. Вергилий, ещё совсем недавно бывший личностью нелюдимой и замкнутой, в последнее время стал относиться к нему чуть теплее, из-за чего Бальтазар был просто одержим им. К сожалению, некоторые события вновь вмешались в его планы, и Бальтазару вновь пришлось на время позабыть о деяниях Шульмана. Каждый раз, как в первый, говорил он?..

***

Вергилий осторожно открыл дверь в спальню друга. Бальтазар лежал в куче вещей Якоба, вытащенных с его дома. Во сне его лицо было счастливым, словно он только вчера родился, не успев понять, какой жестокой, невыносимой пыткой является жизнь, и какие мучения она готовит, чтобы сломать его окончательно - как будто этот человек не был и раньше полностью вверен в её руки, безнадежно уповая на милость. Как будто его сознание не было расколото однажды ее вероломным ударом, она наносила его снова и снова, смотря, как хрупкая структура, окончательно потеряв форму, разлетается на осколки.

Бальтазар лежал, упоенно прижимая к себе рубашку Якоба, и вдыхая слабый аромат, что все ещё оставался на ткани.

— Прекрати мучать себя… Жизнь не окончена. — Вергилий притянул его лицо к себе.

— Как я могу продолжать жить без него?.. - вопросительно уставился на него Бальтазар, слезы беспрестанно текли по его щекам. — Сама мысль об этом повергает меня в пучину безумия. Нет, брат, — он мотнул головой. — Это грешно… оставаться в омерзительном мире, после того, как мое солнце погасло навсегда.

— Где мой брат Бальтазар, для которого не существовало ни единого греха, кроме скуки?.. — Вергилий взял его за щеки, внимательно смотрел в его тусклые, словно у мёртвой рыбы, глаза.

— Бальтазар умер в тот момент, когда обнаружил, что его возлюбленный не дышит. — произнёс длинноволосый мужчина, всхлипывая и давясь слезами. — Прости… я больше не знаю, кто я.

Он улёгся на постель, поджав ноги, не отзываясь ни на единое прикосновение Вергилия, как ласково тот бы не звал его. Он отказывался от еды и питья. Всю ночь его одолевал жар и трясло, словно от лихорадки, и Вергилий с тоской думал, не заболел ли случайно его друг. Бальтазар слабо улыбался во сне и звал Шульмана, то по имени, то называя его Тёмным Генералом или Командиром Ангелов. Лишь когда наступило утро, Вергилий произнёс:

— Мой дорогой брат… Мы все равно когда-нибудь умрем. — сказал Вергилий, гладя волосы Бальтазара, лежащего на его коленях. — Я уверен, мы, трое, снова будем вместе. Есть ли смысл тревожиться об этом?

— Наверное, ты прав, — невесело усмехнулся Бальтазар впервые за эти проклятые два дня. — Нам нужно всего лишь немного подождать.

— “Немного”? — пробормотал Вергилий, смотря на него с сомнением. — Тебе так не терпится оказаться там? Баль, — он протянул руку, чтобы вновь погладить его, но Бальтазар, казалось, был абсолютно равнодушен к его прикосновениям.

— Прекрати, брат. — грубо остановил его руку Бальтазар. — У меня не осталось больше ни единого повода существовать. Я жил лишь ради его счастья. Во имя его мыслей, его идей… Культ Эволюции был его домом, с его смертью он потерял для меня всякий смысл.

— Культ не перестал существовать. — умоляюще поглядел на него Вергилий. — Мы всё ещё живы, Баль. Кити Мейстер продолжает руководить Чёрным кругом… - он не успел договорить.

Бальтазар медленно поднялся с постели, яростно взирая на ученого.

— Идиот… Как ты смеешь произносить её имя, после всего что случилось?.. — зашипел араб. — Я бы убил ее собственными руками. К счастью для нее, я жестокий человек и хочу подождать когда судьба распорядится с ней хуже, чем я. Ей тоже недолго осталось.

— О чем ты, Баль?.. — скорбно поглядел на него Вергилий, но Баль тут же схватил его за плечи.

— Нам всем конец, брат, как ты этого не понимаешь?.. — несчастным голосом произнес Бальтазар. — Смерть Шульмана была лишь первым шагом к нашему падению… Она жаждет нашей смерти, эта Мейстер. Мы больше ей не нужны!

***

На следующий день после похорон, Катрина, дав всем достаточно времени проститься со своим названным дедом, помощником и заместителем вызвала к себе Бальтазара. Она предъявила тому огромный список обвинений, включающий в себя неоднократные покушения на жизнь второго лидера. В конце концов, она объявила его виновником смерти Якоба, которая наступила по неосторожности (хотя Катрина явно сдерживалась, чтоб не назвать его убийцей). По результатам вскрытия, как выяснили Эш и Элис, остановка сердца и впрямь наступила от передозировки лекарством. По правилам Черного круга Бальтазар подлежал исключению, и, как остальные не пытались отговорить её, девочка не сомневалась в своём решении. Бальтазар не обиделся бы так сильно, будь изгнание адепта простой формальностью. Но вместе с этим он лишался и покровительства Братства, любой защиты в случае, если на него кто-то нападет, будь то не-маги, или кто-то из Инквизиции. Один этот факт приводил его в ярость. Разумеется, они с Шульманом не раз выясняли отношения в весьма небезопасной манере, но это явно не стоило того, чтобы выкинуть на произвол судьбы кого-то, кого ты еще вчера называл братом. Кроме того, Бальтазар не раз напомнил Королеве ведьм, как он спасал жизнь Якобу в их странствиях за поиском магов и древних реликвий - пускай даже те и начались с зарождением их дружбы. Но ведь не встреть Бальтазар Якоба, и самого Чёрного круга не существовало бы. Баль попытался напомнить Катрине и о том факте, что он стоял у самих истоков печально известного Братства. В конце концов, делал массаж самой Мейстер, когда её ноги отказывали от осложнений после перенесённого во младенчестве менингита - довольно эффективно, ведь она до сих пор могла вполне сносно ходить, и приступы паралича настигали её лишь изредка, и то в моменты нервных перенапряжений. Но Катрина по-прежнему не внимала его доводам. Тогда Бальтазар, рассвирепев, в сердцах воскликнул, что он не убивал Шульмана и не знает, кто это сделал - но если бы знал, вырвал бы тому кишки и намотал их на Башни Холма Еретиков.

— Хватит устраивать сцены, доктор. — Кити зашипела, смерив его усмиряющим взглядом. — Всем прекрасно известно, что вы - единственный, у кого был доступ к его телу.

— Правда? — Бальтазар горько усмехнулся. — Половина Черного круга, мужчины и женщины, имела доступ к его телу. Но стоило ему умереть, как вдруг выяснилось, что он принадлежит лишь мне одному. Какое дьявольское совпадение! — он зарычал, сорвавшись с места в сторону её трона. Его тут же со стальной силой перехватили Кьюбис и Вайлет, стоявшие по сторонам. — Пользоваться его деньгами, его связями, его расположением, когда он был жив... греться в его постели, словно под лучами уходящего солнца, купаться в море его льстивых комплиментов можно было большинству здесь присутствующих - а мне, кто не оставил этого придурка с голой задницей, когда он имел все шансы на это - лишь любоваться на его ебаный труп!

— Впрочем, и тот мне больше недоступен... — Бальтазар с истерическим смехом уставился в пол. — Лишь одно в твоем жалком оправдании было правдивым - слово "был", Катрина. Ведь после того, как он протянул ноги, твои жандармы запретили мне видеться с ним!

— Вас это не остановило, Бальтазар. — с насмешкой отозвалась Королева. — Уведите его.

Бальтазар ещё долго брыкался и кричал проклятья в адрес Катрины, и всех тех, кто безмолвно взирал на его изгнание; но, уже за воротами замка поняв, что это бесполезно, упал на колени, зашедшись в безудержных воплях. Вергилий, который сопровождал его все это время, изо всех сил пытался успокоить его, ласково гладил по спине, и целовал его посиневшие, холодные уста. Он поднял тело друга, перехватив под руками, почувствовав как ноги того начинают подкашиваться, и с силой держал его, словно был последней его опорой в жизни.

— Ну же. — приговаривал Вергилий, хрипло, сорвавшимся голосом. — Не на плаху она тебя отправила, в конце-то концов. Пойдем. — он настойчиво тянул его за руку, его тепло, его любовь заставили чувства Бальтазара немного поутихнуть. Едва передвигая ослабшими ногами до машины, он лег на заднее сиденье и в один миг вырубился от истощения. Он по-прежнему ничего не ел с тех пор, как расстался с Якобом, его тошнило от любой пищи. Дендрия уже ждала их дома, чтобы хоть немного привести его в чувство. Ей было плевать на запрет Катрины, Бальтазар был её давним другом и она не могла позволить ему оставаться в таком состоянии.

— С ним все будет хорошо. — она успокаивающе посмотрела на Вергилия, когда Баль наконец спокойно уснул. — Со мной тоже было такое... Когда мою маму похитили Инквизиторы. С тех пор я совершенно изменилась. Я скучаю по той невинной девочке, который когда-то была. Шульман без конца требовал у Синдериконы освободить её, бегал и оббивал все пороги Ордена Сфер, но все без толку. За то время моя душа превратилась в могильный камень, уже поросший цветами. Он - единственный, кто волновался за неё. А кто спасет её теперь?.. — слезы девушки, чистые, словно роса, сверкнули на сияющей коже. — Если они не слушали его с Катриной, меня никто не услышит тем более...

Вергилий лишь молча протянул руки, и чернокожая целительница прильнула к нему, рыдая в его обьятиях. Её почти не было слышно, лишь её плечи и белые цветочные банты на волосах дрожали от сдавленных всхлипываний.

— Твоя мать хотя бы жива, Дендрия. — вздохнул Вергилий. — И ее ещё можно спасти. Хотя не знаю - лично я не хочу делать никаких предсказаний. В Чёрном Круге и так достаточно апокалиптичных пророков. Я же не желаю больше думать ни о чем... Куда ни погляди, везде беспросветный мрак и тьма. И почему я только надеялся, что здесь будет иначе? — он, горестно причитая, и схватившись за больную поясницу, поковылял в свою спальню. От стресса его одолел очередной приступ.

— Вот же клуши на выданье. — ругалась горничная Гертруда Павловна, которая в это время мыла полы. — Все плачетесь и плачетесь, как коты, которым отстрелили яйца. Да сдвинь же свою жопу, блохастый! — она гаркнула на ничего не подозревающего Жемчуга, который мирно отдыхал рядом. Старуха согнала его шваброй, вызвав у разьяренного хищника саванны бурю негодования, и принялась яростно натирать то место, на котором он лежал. — Соберитесь уже всей ордой и нагните всю енту вашу Инквизицию, мать их етить! Поставьте раком, всех в ряд, как мой батя французов под Бородино! — она вдохновлено взмахнула шваброй, словно парадным флагом. — Ух, ведьмы, мне б вашу магию! Я б им показала, где на ёлке шишки растут! — она пригрозила непонятно кому кулаком, вызвав шокированный взгляд у Жемчуга, и сорвав нервное хихиканье с губ Дендрии.

— Не смешно, принцесска. — огрызнулась Гертруда, даже не оборачиваясь на неё, и продолжила работу. — Ты пока меня больше всех расстраиваешь.

Лёжа в постели, с волосами, растрепанными по подушке, Бальтазар вновь больше не бредил о счастливом времени, проведённом вместе. Его воспоминания теперь занимало нечто, что однажды напугало его до глубины души. То, что случилось с Якобом несколько лет назад, ещё в начале создания Черного круга.

Тогда Кити отобрала Шульмана, Бальтазара и Дендрию для исполнения своей секретной миссии. Побросав все дела, троица отправилась в Дамаск на охоту за древней реликвией. Их целью стал небольшой диск 8 сантиметров в диаметре, вырезанный из метеоритного камня, отколовшегося от какой-то далёкой мертвой звезды и миллиардами лет летевшим через бескрайний космос, впитав в себя всю его вечную стужу. По описанию он был холодный на ощупь даже в пылающем климате пустынь. На нем мелким шрифтом на арамейском, было выбито послание, записанное в концентрические круги. По версии исследователей, там содержалась полная ерунда, слишком бессмысленная и логически противоречащая сама себе, хотя диалект был достаточно древним, чтобы его нормально разобрать. Чего стоило одно его туманное название Кальб аль-Нафас (Сердце Дыхания), хотя, вероятно, это имя пришло к нему гораздо позже. Как гласила одна-единственная существующая историческая хроника, которую с горем пополам удалось откопать в богословских архивах Каира, в этом диске было запечатано дыхание умирающего святого, что в своих видениях узрел смерть всей человеческой цивилизации и падение каждой империи. Артефакт был изготовлен неизвестными колдунами в пустынях Пальмиры в период царствования королевы Зенобии, позже потерян и найден только спустя несколько столетий группой суфийских мистиков, которые попытались использовать его как очередной портал для своих внетелесных путешествий. Они разгадали его истинное назначение слишком поздно, когда один из медиумов, услышавший шепот голосов за древними письменами, внезапно в ужасе закричал и бросился на своих товарищей, находившихся в трансе, а те, вскоре подхватив внеземные голоса, что раздавались сквозь их головы, попытались сразу же убить себя всем, что попадалось под руку, от кинжалов до мелких осколков стекла, чтобы хоть как-то остановить эту пытку. Из них смог выжить лишь один, вырвав себе глаза, чтобы не видеть тех образов, что предстали его сознанию. От боли он лишился чувств, и таким образом смог сохранить себе рассудок, позже передав историю для потомков. Он рассказал её лишь однажды под запись своего ученика, и прежде, и после зарекшись говорить об этом когда-либо. Мудрый старец отдал ему этот диск, который хранил у себя хорошо запертым в гранитном ящике, велел закопать его на глубине 100 метров под землёй и предупреждал не приближаться к этому диску и на тысячу километров, так как ни один из смертных не ведает о той звездной мудрости, что простирается за ним.

Выдумана ли была та история для красного словца, или нет, неясно. Кити ведь так и не распространялась подробно об истинной природе камня, не посчитав его чем-то важным для себя - она и без него могла спокойно видеть будущее. Но Кальб-Аль-Нафас был очень нужен отцу Бальтазара, который, вдохновившись этой легендой, уже давно пытался прибрать древний талисман к собственной коллекции, выкупив его у одного умалишенного принца по имени Намир ибн-Сауд, возомнившего себя продолжателем дела Саладина. Дело было в том, что принц по наивности отдал камень шейху, который пообещал поподробнее его исследовать, чтобы сообщить ему более точное пророчество. Однако, в процессе изучения Абдуррахман отчего-то передумал возвращать камень его владельцу и готов был даже откупиться от всех претензий огромной суммой денег. Принц, впрочем, ни за какие несметные богатства не желал расставаться с камнем - хотя ему самому он достался практически бесплатно, когда он со своим отрядом отбил его у группы исследователей, проводивших раскопки на месте древних захоронений. Эти двое уже месяц вели ожесточённые переговоры за право владения экспонатом. Первый считал себя учёным мужем, обязанным быть посвящённым в тайны Бога, второй кричал, что камень принадлежит ему согласно пророчеству, ведь это он первый увидел во сне местонахождение реликвии. Точку в этом непростом вопросе решила поставить Кити Мейстер. Посчитав, что ни тому, ни другому артефакт не нужен, она послала Якоба и Бальтазара срочно добыть его, пока тот находится в промежуточном пункте в одном из музеев Дамаска, где над ним по приказу шейха проводили научные исследования, расшифровывая загадочные письмена. По словам Катрины, этот талисман мог подарить безграничную силу его обладателю, открыв Великую тайну власти над миром. Он был способен навсегда изменить ход мировой истории и он ни за что не должен попасть в руки кого попало.

Начались долгие, безуспешные торги с руководством музея. Происходило это весьма спонтанно. Сначала Якоб предложил половину накоплений Чёрного круга. Глава музея же принялся яростно отказываться, объяснив это тем, что этот экспонат имеет стратегическое значение для их государства, что это обьект культурного наследия всего исламского мира, и вообще, он ни за какие деньги его не отдаст, особенно членам какой-то сомнительной организации. Вскоре пожаловал сам Абдуррахман. Изначально его настрой был весьма боевым, однако, увидев собственного сына, пропавшего много лет назад, под видом некоего адепта Бальтазара, шейх совершенно потерялся в лице. А после сделал то, что повергло самого Бальтазара в шок на долгие годы. Он, не сказав тому ни слова, приказал своим людям "Отдайте. Это принадлежит ему" и тихо ушел. Позже кто-то из давних знакомых передал Бальтазару, что за этим шейх прошествовал в соседнюю комнату, его руки тряслись, словно сухие ветви на ветру. Он упал на колени, спрятав лицо в руках и закачался взад вперёд, взгляд застыл, одержимый какой-то невыразимой скорбью. Любимые жены окружили его, всерьез даже подумав, что с ним случился сердечный приступ. Что это было на самом деле, Бальтазар гадал до сих пор.

И вот, в ночь, когда трое путников следующим утром собирались в порт, дабы отчалить обратно в Европу, диск вновь был похищен людьми одиозного принца, который пристально следил за ними с самого начала поездки. Лидеру и двум адептам Культа Эволюции пришлось исколесить достаточно и без того неспокойных в то время восточных городов, чтобы найти постоянно ускользающий трофей. Когда все их мытарства, казалось бы, были уже были позади и камень всевластия уже оказался в их руках, Якобу внезапно пришла в голову незатейливая мысль.

Подобно тем печально известным мистикам, Шульман изявил желание услышать последнее дыхание пророка, чьё имя так и осталось утерянным в глубине веков. Якоб отчего-то посчитал себя единственным человеком на Земле, чьё сознание было достаточно подготовлено к тайне вечной власти. Одной ночью, проведя неделю в медитации, голоданиях, практиках, способных очистить сознание, он приступил к диалогу с божественным откровением, связывающим все настоящее, прошлое и будущее в единый, нескончаемый цикл.

Всю ночь он сидел в трансе, с диском на голове, а под утро Бальтазар обнаружил его лежащим на боку, каменный диск отлетел далеко в угол, совсем не как от резкого падения, а скорее, продолжительной борьбы. Глаза Якоба были стеклянными, он не узнавал ни Бальтазара, ни самого себя, ни ту реальность, в которой сейчас пребывал. Его волосы, идеально молодым состоянием которых он хвастался до этого, полностью покрылись сединой, лик в одно мгновение истончился, превратив его в дряхлого старика, мыщцы с выступившими венами высохли от резкого, невыносимого стресса. В который Бальтазар готов был даже не поверить, не слыша эти дикий, душераздирающий вой из соседней комнаты и даже боялся вмешаться, чтобы прекратить это безумие. Якоб кричал об огненной субстанции, которая одновременно была и огнем, и жидкостью, заполняющей его вены и вплавляя себя в его кости. О том, как он пролетает над знакомыми городами, которых больше нет, говорил на языке, который больше никто не знает.

Ещё несколько минут он молчал, уставившись мертвым взглядом в потолок, слезы самопроизвольно стекали по его щекам. Он повторял раз за разом одну и ту же фразу, словно молитву, или проклятье:

— Al-malik al-thamin... malik maʿa al-Ghajari... (Восьмой король, король и цыган)

А перед глазами - Османская империя, уже обратившаяся в пыль, Британская, гниющая изнутри, Российская, навеки скованная не сибирскими морозами, но трупным оцепенением, Европа, стертая из времён, или переписанная заново до неузнаваемости, Америка, в конце которой безымянный оракул узрел абсолютный коллапс, сопровождающийся безумными восстаниями на улицах, диктаторами-однодневками, обретающими последователей через массовые медиа, и океанскими волнами, поглощающими целые города. Если кто-то и сказал, что Кальб-Аль-Нафас гарантирует власть своему обладателю, он изначально, и притом весьма сознательно, лгал. Ибо единственной и вечной его хозяйкой была смерть, пославшая его человечеству даже не в качестве орудия, а обычного вестника.

Вскоре Якоб пришёл в себя. Он действительно обладал сильной психикой, чтобы не сойти с ума сразу. Однако, контакт с древними силами травмировал важнейшие звенья в его душе. Зло проникло настолько глубоко, что его нельзя было просто уничтожить простой заботой или любовью. Шульман пребывал в до того смятенном состоянии ума, что даже его голос, ставший глухим и мрачным, не напоминал больше сам себя. От когда-то яркого и харизматичного лидера осталась одна оболочка. Бальтазар и сам был порядком разбит, наблюдая его в таком состоянии. Он не знал, как спасти его, да и времени было мало. Пришлось срочно везти камень Кити, как они и обещали. Эта вещь не должна была находиться в мире смертных - ее следовало срочно вернуть обратно Богу, или, в данном случае, Богине.

Впрочем, беды их на этом не закончились. На обратном пути на них напали. Похоже, это опять были люди Намира, хотя могли быть и завербованные среди местных агенты Сферы, или вообще совершенно иное объединение магов - Бальтазар тогда чисто физически не смог бы их опознать. Те люди были с головы до ног замотаны в чёрные одежды, платки почти полностью закрывали их лица. Они внезапно налетели на них, прямо посреди города, серьезно ранив Бальтазара и покромсав на части Шульмана. Последнего они пытались прикончить с куда большим усердием, напоследок окропив его части смесью трав, раскаленным железом и нагретой кровью, поспешно, будто в панике, читая какие-то молитвы, обращаясь к полумертвому лидеру Чёрного круга как к Даджалю, Лже-мессии или Повелителю Джиннов. Так или иначе, нападавшие действительно постарались, чтобы его нельзя было вернуть к жизни, опасаясь чего-то страшного, что может обещать его дальнейшее существование. Как назло, Дендрия на одну минуту задержалась в повозке, и не успела ни подвергнуться атаке наёмников, ни попытаться дать им сдачи. Когда сопровождающий их караван ушёл, а целительница ступила новыми походными туфельками на каменный тротуар Дамаска, её ожидал весьма неожиданный сюрприз в виде её спутников, валяющихся на дороге в не совсем собранном состоянии.

В конечном итоге ей удалось вылечить Шульмана. Хотя неизвестные колдуны, сами того не подозревая, опередили её на несколько шагов вперёд, умудрившись спасти его от ещё более страшной участи. Пока он умирал, часть его мозга, хранившая пророчество, оказалась повреждена, из-за чего Якоб помнил его не полностью. Пока нейроны и прочие клетки постепенно вырастали заново из его тела, боль, и несовместимые с жизнью травмы смогли освободить его душу от охватившего её мрака. Да и тот кошмар, который лицезрели Бальтазар и Дендрия, собирая его органы по каменному тротуару, заставил их на время позабыть о каких-то там туманных обещаниях всяких неуравновешенных пророков, которые не могут спокойно умереть, не прокляв человечество на тысячу лет вперëд. Хотя увиденного все равно оказалось достаточно, чтобы оставить след в душе Якоба, и раз и навсегда изменить его будущие планы, совместно с политикой Чёрного круга.

***

В тёмную грозовую ночь, после тяжёлого дня, когда густые фиолетовые облака окутали небеса Айзенмунда, а крупные осколки града бились о стекла, Бальтазар лежал в постели с дикой головной болью, до тошноты разрывающей виски. Сквозь стук ледяных кусков он услышал едва различимый стук в дверь. Сначала он решил, что это ему показалось, ибо гости были последними, чего он сейчас ожидал. Но стук повторился, ещё и ещё раз, он был вежливым, но очень настойчивым. Вергилий явно спал глухим сном в своей комнате, обложившись одеялами и грелками (его суставы начинали дико ныть в подобные дни). Он ничего не слышал тем более, так что Бальтазар, злой и растрепанный, с проклятьем на устах поднявшись с постели, шатаясь, побрел к двери. Увиденное в глазок порядком его удивило, за мгновение выкинув из болезненного оцепенения.

— Я знаю что вы здесь. Откройте. — мягко, но настойчиво потребовал Дестини, складывая огромный зонт. Искусная ткань была разорвана падающими градинами, роба порвана в нескольких местах, со всей одежды нимфического посла стекала вода, оставляя огромные лужи в прихожей. — Умоляю, Бальтазар. У меня есть для вас срочные новости.

Испуганный состоянием гостя, Бальтазар сразу же открыл ему. Дестини неловко шагнул вперёд, едва не споткнувшись о порог. Бальтазар обеспокоенно поймал нимфу за плечи, провожая в жилище, и оглядел его раны. Полупрозрачное одеяние из какой-то тонкой переливающейся ткани, подобной шелку, расшитое золотом и драгоценностями, было насквозь промокшим, лишь каким-то чудом не просвечивая интимные детали. Его тонкая белая кожа на руках была в синяках и порезана ледышками, из некоторых струилась синяя гемолимфа, и ещё какая-то пузырящаяся субстанция, пачкая одежду и пол.

— Зачем вы отправились ко мне в такую погоду? — глухо спросил Бальтазар, поспешно ища бинты в шкафу. — Это что, настолько важно?

— Я планировал успеть до ливня, но моя медлительность меня подвела. — виновато усмехнулся Дестини. — Я и до этого не слишком торопился и, похоже, получил по заслугам. Думаю, вы и сами согласитесь со мной.

— Посмотрим. — Бальтазар нетерпеливо схватил его за длинную изящную руку, чьи хрупкие кости, казалось, можно было сломать одним неосторожным движением, и принялся перетягивать бинтами раны. Дестини всхлипывал от малейшего неаккуратного прикосновения, можно было только догадываться, какую боль ему причиняют эти раны. Да и кровь нимфы, падающая на пол, прожигала насквозь паркет. Неизвестно, что бесило Бальтазара больше - это, жуткая мигрень, или феноментальная беспомощность гостя, но в попытке оказать первую помощь он едва не вывихнул запястье потерпевшему.

— Продолжайте. — стиснул зубы, промолвил пророк, хотя его слезы градом лились из безмолвных глаз. — Вы правы, не стоит проявлять ко мне милосердие.

— Я бы проявил, если б вы не дергались хоть пару секунд. — прошипел Бальтазар, пытаясь удержать мокрую, скользскую нимфу, постоянно ерзающую на месте. — Мне больно даже стоять на ногах... Да вы и сами себе только делаете хуже.

Бальтазар мрачно оглядел проделанную работу. И в чем вообще был смысл?.. Шипящая и пузырящаяся сукровица нимфы, состоящая непонятно из каких биологических масс и веществ, расплавляла все, к чему прикасалась, подобно серной кислоте. Тонкая марля почти сразу же прогорела насквозь.

— Лучше чем ничего, верно, Бальтазар? — ухмыльнулся пророк. — Не волнуйтесь... Мои раны затягиваются довольно быстро. Хотя, признаться, я поражен вашим героизмом. Не каждый с таким упорством будет пытаться спасти убийцу своего мужчины.

— О чем вы вообще, Дестини? — Бальтазар только устало поморщился, прижав ладонь к виску. Его начал одолевать очередной приступ мигрени, а от запаха ядовитых выделений крови к горлу подступала тошнота. Блевать, однако, в присутствии высокопоставленного нимфического дипломата и ближайшего советника Катрины, наверное, было не очень культурно.

— Ничего страшного. — будто прочитал его мысли Дестини. — Узнайте вы, с чем я к вам пришёл и это покажется сущей мелочью по сравнению с моей ошибкой.

— Не отменяет того факта, что мне все еще чертовски дурно. — разозлился Бальтазар. — Может, хватит уже ошибаться, а, пророк?.. Я вообще-то всегда считал ясновидящих мудрыми. Или вас градина по голове стукнула, пока вы шли? Я, конечно, не злопамятный, но это пока единственный вариант, что приходит мне на ум. Быстрее же выкладывайте, пока я не двинул коньки от боли!

— Разве? — с наигранной грустью поглядел на него Дестини. — Боль лечит нас, Бальтазар. Всех живых существ. Боль - одна из немногих вещей, что держит нас в настоящем. Сейчас вы пребываете в самом ясном сознании - стоит отпустить вашу телесную боль, и вы тут же погрузитесь в бездну вслед за Шульманом. Разве я неправ? — он встретился с яростным взглядом доктора.

— Да как у тебя ещё хватает смелости произносить его имя? Мерзавец. — Бальтазар затрясся от злости, не в силах, правда, ударить беззащитного прорицателя. Он попытался влепить ему лёгкую воспитательную пощечину, но, только он соприкоснулся с могильным холодом мокрой улитки, его тут же передернуло от отвращения.

— Я забрал его жизнь, Бальтазар. — усмехнулся Дестини, с холодным спокойствием притронувшись к уязвленной щеке. — Имею полное право. Разве это не укладывается в вашу сомнительную философию? — он поднял на мужчину вопросительный взгляд.

— ... Что ж, ладно. — вздохнул пророк, не встретив разумного ответа в мыслительных вибрациях человека. Его антенны мрачно склонились в задумчивом выражении. — Думаю, не стоит более продолжать мои злодеяния. Все-таки я пришёл, чтобы облегчить вашу участь. — он поднял голову, антенны взмыли наверх, словно калибраторы, слегка вибрируя от напряжения, и он нежно пропел пару нот на незнакомом, не уловимом человеческим мозгом языке. Бальтазар через мгновение почувствовал что его боль прошла. Мышцы шеи и головы неожиданно расслабились.

— О боги. — Бальтазар выдохнул, его ноги едва не подкосились от этого освобождающего чувства. Он хотел сказать "спасибо", но, учитывая, кто перед ним стоял, язык просто не поворачивался. Дестини был прав. Мозг Бальтазара, ощутивший горе в полную силу, теперь абсолютно отказывался верить в происходящее.

— Шульман при жизни писал дневники. Много дневников. — загадочно начал прорицатель. — В том, который я держу сейчас, содержатся его последние записи. Я подумал, что они могут быть вам интересны. — губы Дестини двинулись в слабой усмешке, за нечитаемым выражением его глаз выражая мало понятное послание. — Дневник лежал в сейфе, который был привязан к работе его сердца. Когда Якоб умер, сейф автоматически открылся. Я всего лишь увидел это в своём видении и поспешил на его дачу. Впрочем, он для меня совершенно бесполезен. — Дестини хмыкнул. — А вам расскажет обо всем случившемся гораздо лучше чем кто-либо, и уж точно лучше, чем я. Все-таки я до сих пор не овладел человеческой психологией в полной мере - потому все только испорчу. А за сим, удачи. Я оставлю вас с ним наедине. — усмехнулся Дестини, поднявшись с кресла и двинулся к двери.

Слепой беспомощный юноша в мокрых остатках недо-одежды, с походкой сгорбленного старика с тростью. Гром гремел, град все еще нещадно бил по стеклам, а ливень не стихал, заливая улицы тоннами воды.

— Черта с два. — Бальтазар преградил ему дорогу. — Вы остаетесь здесь на ночь, а утром я отвезу вас в Хереси-Хилл. Можете лечь в моей спальне, там есть камин, и вы можете обогреться. Мне же теперь все равно где ночевать... хоть на полу, хоть на помойке с бездомными.

Дестини лишь беззлобно рассмеялся, обнажив острый ряд зубов.

— Я не нуждаюсь в тепле, Бальтазар. Я хладнокровное создание. Да и вообще... вы уверены? — он с сомнением поглядел на мужчину. — У нимф и людей не самая совместимая микрофлора. Боюсь, после этого вас придется сжечь свою кровать к чертям, если не хотите заразиться разумной плесенью или пожирающей костную ткань амебой.

— Заражай чем хочешь. Я уже мертвец. — помедлив, ответил Бальтазар, безразлично взяв его за руку. Дестини благодушно позволил отвести себя в спальню и раздеть, стащив обрывки мокрого полупрозрачного тряпья, все еще безмолвный и покорный, словно кукла, без особого смущения демонстрируя худое юношеское тело со слегка вытянутыми чертами, на удивление человекоподобное. Оставшись в одних золотых украшениях-цепях, что покрывали его нагое тело, он улегся на постель, с умиротворенным видом закрыв глаза. Похоже, он все-таки любил тепло, несмотря ни на что.

— Бальтазар. — он тихо позвал его, подняв голову. — Не слушайте никого... Вы сломлены, убиты горем, и все же, ваше сердце сияет, как ни у одного из смертных. Я навсегда запомню вашу доброту.

Бальтазар молча удалился из спальни, погрузившись в дневник Шульмана. Он неотрывно вцепился взглядом в его страницы, вновь познавая человека, которого любил больше жизни и думал, что знает, как свои пять пальцев. Он не оторвался от чтения даже утром, и Вергилию пришлось везти Дестини в Хереси-Хилл самому. Выходя из спальни, пророк одарил доктора весьма красноречивым взглядом, не произнеся ни слова напоследок. Пускай. Он всегда недолюбливал Шульмана и порой даже издевался над ним, будучи подначенным своей юной невестой. Дестини всегда принадлежал Катрине. Как бы ни пытался спорить с ней, осуждать её действия, или выносить мозги своими высокоморальными нравоучениями, он буквально дышал своей фанатичной преданностью к Дочери Шторма. Баль не питал к нему злости за это - все таки нимфа есть нимфа, и осуждать змею, за то, что жалит, не самое мудрое занятие. Но и другом он Дестини явно не считал, не догадываясь, какие такие неведомые вести могли привести это загадочное существо с повинной посреди ночи.

— Вы обещали меня отвезти, Бальтазар. — напомнил ему Дестини, тихо прошелестев мантией мимо него. Кажется, его одежда за ночь высохла и восстановилась сама по себе.

— Ничего страшного. — ответил Бальтазар, перевернув очередную страницу. — В Хереси-Хилл меня все равно больше не пустят. Меня ведь выгнали из Чёрного круга, как вы помните.

— Я поговорил с Катриной. — холодная белая рука коснулась его плеча. — Она восстановила вас в статусе адепта. Не значит, конечно, что она будет приглашать вас на совместные чаепития, но все же лучше, чем остаться за бортом.

Дестини последовал к выходу, в сопровождении Вергилия. Повернувшись, долговязый нимфический юноша одарил Бальтазара обезоруживающей улыбкой во весь рот, полной острых, мелких зубов уходящих по спирали глубоко в глотку - зрелище, которое на Земле обычно не увидишь, если это, конечно, не какой-нибудь плотоядный червь с морских глубин. Однако, его манера была столь очаровательной, что Бальтазар искренне остался преисполненным благодушия от этой встречи. Доктор бросил рассеянный взгляд ему вслед, продолжив чтение.