Глава II: На пороге пятницы

Прошла почти неделя. Время текло лениво, будто вязкая смола. Наступил вечер четверга. День клонился к концу, и на западной стороне неба уже начали стекаться тёплые золотистые облака. Воздух был наполнен ароматами весны — влажной земли, молодой травы, лёгким дымком из печных труб. Где-то вдалеке затихала дневная суета: лай собак, крик петуха, скрип телеги. Всё это постепенно растворялось в надвигающемся вечернем спокойствии. Дарий, закутавшись в тёплый плащ, шёл по узкой дорожке, ведущей к дому Эдрика. Дверь ему открыл сам травник. Его крепкая фигура, силуэт которой освещал уютный свет изнутри, сразу внушила Дарию ощущение защищённости.

— Заходи, — коротко сказал он, отступая в сторону. — Уже почти всё готово. И ты как раз вовремя.

Дом встретил Дария теплом, который не создаётся мебелью или убранством, а рождается в сердцах тех, кто здесь живёт. Пахло жареным мясом, печёным чесноком, луком, пряностями и чем-то неуловимо сладким — может, от корочки хлеба, может, от уюта. В камине потрескивали дрова, играя светом на стенах, на деревянных полках, на медных кружках. Где-то в углу пела свеча, отбрасывая на потолок нежные колеблющиеся тени. Жена Эдрика, статная и спокойная женщина с ласковыми глазами, уже ставила на стол большую глиняную миску с жареной свининой. Пар поднимался клубами, наполняя комнату густым, насыщенным ароматом. За ней шли блюдо с обжаренным картофелем, приправленным розмарином, и миска тушёных овощей с морковью, репой и горошком. Она всё делала не спеша, с той заботой, которая не требует слов.

— Садись, — сказала она, мягко улыбаясь. — Выглядишь голодным.

Мужчина кивнул.

— Спасибо. Всё пахнет чудесно. Как всегда у вас.

— А как же иначе? — ответила женщина с лёгким смехом. — Если бы Эдрик был голодным — тут бы сразу вой поднялся.

В это время в комнате появилась их дочь — светловолосая девочка лет восьми-девяти. Она села у своей кровати, поджав под себя ноги, и принялась плести куколку из соломы. Её тонкие пальцы ловко перебирали жгуты, связывая и скручивая, придавая форме жизнь. Девочка что-то тихо напевала себе под нос — мелодию, известную только ей одной. Иногда она поднимала голову и бросала быстрый взгляд на взрослых, а потом снова возвращалась к своей кукле, полностью погружённая в игру. Эдрик, глянув на дочь, чуть смягчился — его лицо, обычно сосредоточенное и суровое, стало спокойнее, теплее. Он налил Дарию крепкого настоя, сам сел напротив, и они начали трапезу. Потом, откинувшись на спинку скамьи и отодвинув пустую миску, Эдрик тихо произнёс:

— Завтра. Думаю, пора. Мы не можем ждать, пока тот мужик снова появится и начнёт свои... визиты.

— Согласен, — кивнул Дарий. — Когда?

— Рано. Как только солнце встанет. Лучше уж мы будем там первыми, чем пропустим его, — Эдрик посмотрел в сторону дочери.

— У церкви?

— Да. Я скажу Роану. Он, конечно, нервный, но, думаю, не откажется.

Некоторое время они ещё сидели, перебрасываясь фразами, то погружаясь в молчание, то смеясь над чем-то мелким, домашним. Дарий ловил себя на мысли, что не хочет уходить. Здесь было так спокойно, так по-настоящему... живо. Жена Эдрика убрала со стола, дочка уже закончила куколку и теперь бережно укладывала её на полку рядом с другими самодельными игрушками. Но всё хорошее — короткое. Пора было идти. Попрощавшись, Дарий шагнул в ночную прохладу. Луна висела высоко, окружённая россыпью звёзд. Тишина стояла почти полная — лишь где-то далеко тявкнула собака, и снова всё стихло. Воздух пах влажной землёй и дымом — и этот запах был каким-то до боли родным.

Дома было прохладнее, и Дарий первым делом разжёг свечу. Комната осветилась мягким янтарным светом, и он, не раздеваясь до конца, лёг на кровать. Простыни были прохладны, подушка чуть кололась от не совсем ровной набивки, но всё это было привычно. Он лёг на спину, глядя в потолок. Но сон не приходил. Мысли снова потянулись к ней. К Астрид. Он не хотел думать — знал, чем всё закончится — но ум, как упрямый пёс, всё равно возвращался. Её голос. Её запах. Её молчание, когда она просто клала голову ему на плечо. Он вспомнил, как однажды она спала у него под боком, и дыхание её совпадало с его — и казалось тогда, что вся вселенная нашла наконец своё равновесие. Глаза наполнились слезами. Он не сдерживал их — зачем? Всё равно никто не увидит. Слёзы текли по вискам, исчезая в подушке. Сердце болело. Не резко, а медленно, тяжело, как при болезни, что никогда не лечится. Он не знал, сколько так пролежал. Может, минуту. Может, час. Но в какой-то момент сознание смягчилось, и он провалился в сон. А во сне — Астрид. Она стояла на лугу, среди высокой, золотистой травы. Ветер играл её волосами. Она смотрела прямо на него, не улыбаясь, но и не грустя. Просто смотрела — как смотрят те, кто ушёл, но всё ещё держит тебя за руку сквозь время. Он пошёл к ней, но каждый шаг словно ничего не менял — она оставалась на том же расстоянии. И всё равно он продолжал идти, и всё сильнее хотелось закричать: «Остановись, подожди, не уходи снова!». Но голоса не было, и всё, что оставалось — идти и смотреть. Помнить, что она была. И есть. Пусть даже только во сне.

* * *

Утро было бледным и холодным, несмотря на весну. Небо, затянутое сероватым полотном облаков, лишь едва пропускало тусклый свет, отчего всё вокруг казалось будто выцветшим. День только начинал просыпаться, и деревня ещё дремала в своём привычном, медлительном ритме. Царила та редкая, хрупкая тишина, которую природа дарит только самым ранним часам. Дарий шёл рядом с Эдриком, медленно переставляя ноги. На нём был тот же плащ, в котором он вчера возвращался домой, и ветер лениво играл складками ткани, подбрасывая полы и заставляя их едва заметно хлопать о ноги. Он выглядел усталым — не просто утомлённым, а иссушенным изнутри. Под глазами пролегли тени, взгляд был рассеянный, чуть потухший, а плечи опущены, будто весь вес мира тихо обосновался где-то между лопаток. Эдрик молчал почти всю дорогу, но всё-таки, взглянув на друга, не сдержался:

— Ты в порядке? Выглядишь так, будто и не спал вовсе.

Дарий чуть усмехнулся, но без радости.

— Спал. Просто... не выспался.

— Снилось что-то?

На мгновение он промолчал, потом кивнул и, будто нехотя, тихо выдохнул:

— Астрид.

Имени не нужно было объяснений. Оно повисло в воздухе, как облачко пара в холоде, и растворилось в тишине. Эдрик не ответил — просто слегка кивнул, едва заметно. Он понимал. Иногда молчание ­— лучшее, что можно дать другому человеку. Они шли дальше, не торопясь, позволяя ногам нести их сквозь утреннюю прохладу. Деревня постепенно оживала: где-то слышался скрип телеги, кто-то рубил дрова во дворе, а одинокая курица важно перешагивала через порог хлева, словно проверяя, действительно ли настал новый день. Ветер усилился, шурша соломой, перетаскивая по дороге редкие сухие листья. Церковь показалась впереди, как молчаливый дозорный. Каменные стены, слегка отсыревшие за ночь, блестели тусклым холодным светом. У входа стояла высокая фигура — не спутаешь ни с кем. Роан. Он, как всегда, был в своей светлой рясе, аккуратно застёгнутой, с прямой спиной и немного тревожным выражением лица. Он сжимал в руках небольшую книгу —, вероятно, для службы, — и что-то негромко проговаривал себе под нос, будто репетировал, либо молился. Увидев приближающихся мужчин, он обернулся, и лицо его слегка просветлело. Он шагнул к ним, приветливо подняв руку.

— Доброе утро, братья, — произнёс он тихо, но искренне. — Рад вас видеть.

— И мы тебя, Роан, — кивнул Эдрик, а Дарий просто слегка улыбнулся. Он хотел сказать что-то дружелюбное, но голос пока не спешил слушаться — слишком тяжёлым было утро.

Священник внимательно посмотрел на Дария, как бы прощупывая его состояние, но, возможно почувствовав, что не стоит лезть с вопросами, промолчал. Они стояли втроём у церковного порога, погружённые в почти уютную тишину. Эдрик что-то сказал про погоду, Роан заметил, что последние дни слишком много думал, а Дарий, наконец, отозвался чуть бодрее, бросив какую-то короткую, но тёплую фразу. Наконец, Роан посмотрел на небо и выдохнул:

— Мне пора начинать службу. Надеюсь, сегодня всё пройдёт спокойно.

— Мы будем здесь, — твёрдо сказал травник.

Священник развернулся и зашёл внутрь. Мужчины остались у входа. Стали по разные стороны дверей, словно стражи, что ждут. Ветер лениво шелестел по дорожке, птицы в верхушках деревьев начинали свою утреннюю перекличку, и небо постепенно светлело. Дарий облокотился на каменный выступ, закутавшись поглубже в плащ. Он смотрел вдаль, туда, где за холмами начинался лес. Мысли текли медленно, как ручей после дождя. И пока церковь дышала молитвой внутри, снаружи мужчины просто стояли, молчали, и ждали. Люди, один за другим, приходили на службу — кто с узелком хлеба, кто с детьми за руку. Лица у большинства были сосредоточенные, сдержанно приветливые, и каждый, заметив мужчин у входа, обязательно подходил с вопросом. Кто-то в полголоса, кто-то со смешком: мол, что это вы, добрые люди, сторожите церковь снаружи, не заходите? Они каждый раз что-то отвечали — невнятно, обтекаемо, с ухмылкой, за которой пряталась вся правда. Кто-то принимал это за шутку, кто-то просто кивал, не особенно вникая, и проходил внутрь.

Дарий, между тем, снова уходил в себя. Его взгляд блуждал по дорожке, по камням, по ветвям, покачивающимся от ветра. А мысли — всё возвращались к ней. Астрид. Он вспоминал, как она смеялась — не громко, но светло, с той самой едва уловимой интонацией, которую не спутаешь ни с чьей другой. Вспоминал, как её пальцы, тонкие и холодные, касались его руки, как она клала голову ему на плечо, глядя вдаль, в то же самое небо, в которое он теперь смотрел в одиночестве. Он не замечал, как медленно проходило время. Служба внутри завершилась, потом началась новая. Роан несколько раз выходил к ним — приносил немного еды, яблок, тёплую лепёшку, один раз даже горячий травяной отвар в глиняной чашке. Он всё спрашивал, не видели ли они того, кого ждали. Но каждый раз получал в ответ отрицательное качание головы. И вновь уходил внутрь, нервно озираясь по сторонам.

Солнце поднималось всё выше, но не давало тепла, лишь резало глаза и подчеркивало неровности стен, усталость черт на лице Дария. День шёл медленно, тягуче, как будто сама реальность замедлилась в ожидании чего-то. Эдрик молча ходил кругами, иногда останавливался, иногда присаживался на край ступеней, бросая взгляд на горизонт. Постепенно церковь опустела. Последние прихожане покидали её, натягивая на плечи лёгкие накидки и перебрасываясь тихими фразами. В воздухе повис запах ладана и выпечки, звуки стихали, вечер начинал набирать силу. Небо становилось глубже, тяжелее, синева накапливалась в складках облаков, и первые тени легли под деревьями. И именно тогда, когда, казалось, день уже исчерпал себя, они увидели его. На дальнем краю улицы, где тропинка начинала извиваться между покосившимися хижинами, появилась фигура. Сначала едва различимая затем более чёткая, высокая, вся облачённая в чёрное. Длинный балахон — тяжёлый, с широкими рукавами и капюшоном, что был натянут почти до подбородка. Он шёл неспешно, без суеты. Дарий выпрямился, сердце его чуть вздрогнуло, а горло пересохло. Он узнал этот силуэт. Эдрик тоже приподнялся, а взгляд его стал внимательным. Оба мужчины теперь молчали, напряжённые, как струны, вглядываясь в того, кто медленно, размеренно шёл к ним. Тяжёлые полы чёрного балахона мягко скользили по пыльной дороге, не издавая ни звука. Когда он оказался совсем рядом, мужчины наконец различили черты его лица. Перед ними стоял человек, которому можно было бы дать около пятидесяти. Его лицо было вытянутым и бледным, с острыми скулами и впалыми щеками. Губы тонкие, почти невидимые. Нос — прямой, словно выточенный. Кожа казалась серой, как пепел, — не просто бледной, а лишённой всякой живости, как будто его кровь текла не красной, а ледяной. А глаза... глаза были бесцветные, странные, с какой-то матовой пленкой. Он остановился всего в двух шагах. Ни кивка, ни приветствия — только тихо заговорил:

— Мне нужно войти. Лишь на мгновение.

Голос его был глухим, безмятежным. Он не умолял, не просил. Просто озвучивал намерение, словно вход в церковь был его правом по умолчанию.

— Нет, — резко бросил Эдрик, в его голосе звякнула сдерживаемая злость. — Сегодня ты не войдёшь.

Дарий молчал, внимательно осматривая мужчину. На шее старика не было креста, лишь тонкая полоска кожи, будто перетянутая когда-то верёвкой. Руки — длинные, сухие, с заострёнными пальцами. Один ноготь, едва заметно, был треснут.

— Мне нужно внутрь, — повторил тот, совершенно тем же тоном, без малейших изменений в лице.

И тогда Эдрик сорвался. Он сделал шаг вперёд, глаза сузились, голос перешёл на крик:

— Прочь отсюда! Тебе здесь не рады! Исчезни, слышишь?

Старик даже не шелохнулся. Ни брови, ни уголка губ — будто слова эти были всего лишь шелестом ветра. Он перевёл взгляд и теперь смотрел на Дария. Второй почувствовал, как по его спине прокатилась ледяная волна. Пальцы на руках невольно сжались. Всё тело словно сковало. Старик не просто смотрел — он будто пронзал взглядом, как лезвием. А внутри поднималось то самое забытое чувство — первобытный страх.

— Эдрик... — тихо сказал Дарий, положив руку тому на плечо, чтобы остановить. Он сам выпрямился, набрал в грудь воздуха, пытаясь справиться с дрожью. — Прошу, уйдите. Сейчас же.

Фигура молчала ещё мгновение. Потом губы едва заметно растянулись в тонкой усмешке.

— Вижу, ты полон вопросов, — проговорил он негромко, словно бы не в уши, а в самое сознание. — Не тревожься. Я вернусь. В следующую пятницу.

Затем фигура повернулась. Всё так же неспешно, без резких движений. Он не торопился. И пошёл прочь — обратно по той же тропе, откуда пришёл, растворяясь в сгущающемся сумраке. Молчание повисло между мужчинами. Эдрик первым нарушил его. Он сплюнул себе под ноги и выругался, злобно, хрипло, сквозь зубы: «Чёртов мертвяк...». Дарий всё ещё смотрел в спину уходящему.

«Я вернусь. В следующую пятницу...»

Фраза звучала как-то нарочито театрально, почти насмешливо. Но при этом в ней было что-то глубоко тревожное — не пустая угроза, не запугивание. Мужчина вновь прокрутил в голове его взгляд, что был прямой, тяжёлый, почти болезненный. Откуда старик мог знать, что в нём действительно столько вопросов, сомнений, отчаяния...? Он даже не заметил, как из церкви вышел Роан. Священник торопливо пересёк площадку перед дверьми, поправляя белоснежные рукава рясы. Его лицо было усталым.

— Он приходил? — быстро спросил он, подойдя к друзьям.

Эдрик кивнул и с раздражённой усмешкой выдохнул:

— Да, был. Хотел войти. Упертый, как бык. Снова мямлил что-то об «лишь на минуту». Но мы его не пустили.

— Спасибо, — облегчённо сказал Роан, отводя взгляд в сторону. — Сегодня народу было много, пришлось всё время быть внутри, следить, чтобы всё шло как надо. Не заметил бы, если бы вы его не остановили.

Он выглядел действительно уставшим не только телом, но и чем-то душевным. Возможно, это была усталость от тревоги, которая накапливалась все эти дни. Дарий не слушал. Слова товарищей доходили до него будто сквозь вату, приглушённые, неважные. Он всё ещё пытался понять, почему слова балахонщика задели так глубоко. Почему он, Дарий, вспомнил Астрид в ту самую секунду, как встретился с его взглядом.

— Ты тут? — окликнул Роан.

Тот вздрогнул, будто вынырнул из воды, и повернулся к священнику. Его взгляд был всё ещё рассеянным, но уже цеплялся за реальность.

— Извини, задумался, — тихо произнёс он, и голос его прозвучал немного хрипло.

Эдрик посмотрел на него с лёгкой тревогой.

— Ты точно в порядке?

Дарий кивнул, натянуто улыбаясь. Но по глазам было видно — нет, не в порядке. В воздухе повисла неловкая пауза. Тогда травник, будто желая разрядить обстановку, откашлялся и, сунув руки в карманы, предложил:

— Может... прогуляемся? Небо хорошее, да и прохладно стало. Развеемся хоть немного.

Роан едва заметно улыбнулся, утвердительно кивнув. Дарий ничего не ответил, но сделал первый шаг, и друзья последовали за ним. Они направились вдоль улицы, прочь от церкви, в сторону деревенского края, где за изгородями простирались поля, а над головой медленно и тихо опускался вечер. Над деревней разворачивался тёплый, приглушённо-золотистый закат, и каждая травинка, каждый камень на дороге отбрасывали мягкие, длинные тени. Это был именно тот час, когда мир казался уравновешенным. Мужчины неспешно ступали по дороге. В какой-то момент Эдрик, будто бы преодолев внутренние колебания, нарушил молчание:

— Слушай, Роан... может, в следующую пятницу я постою у церкви вместо тебя? — его голос прозвучал немного неуверенно, но в нём чувствовалась искренняя забота. — Ну, если этот тип и правда вернётся. Ты ведь устаёшь от службы. Да и мы с Дарием справимся.

Роан, идущий чуть впереди, остановился и обернулся. На его лице отражалась внутренняя борьба: он не хотел перекладывать свою ответственность, особенно в такие непростые времена. Но одновременно понимал, что помощь друзей не слабость, а благословение.

— Я... не хочу взваливать это на вас, — тихо начал он, подбирая слова. — Хотя, признаюсь, было бы легче, если бы кто-то присмотрел. — Он чуть опустил взгляд, вздохнул и, наконец, слабо кивнул. — Хорошо. Но всё равно я буду поблизости. Мало ли что.

С этими словами они подошли к перекрёстку — тому самому, где дороги расходились в разные стороны: одна вела к дому Роана, другая — дальше, к холмам, за которыми прятался дом Эдрика, а за ним и жилище Дария. Остановившись, священник медленно провёл взглядом по лицам друзей. Тени ложились на его лицо мягко, подчёркивая усталость и внутреннее напряжение, но в глазах светилось искреннее тепло.

— Спасибо вам обоим, — произнёс он чуть тише. — Храни вас Господь. И... храни ваши сердца. Сейчас это особенно важно.

Он коснулся двумя пальцами нагрудного креста, будто ставя невидимое благословение, и развернулся, уходя по тропинке. Дарий и Эдрик продолжили путь вдвоём, и некоторое время снова шли молча, пока травник, словно вспомнив нечто давно закипевшее внутри, не хмыкнул и не произнёс с досадой:

— Этот старик... как же он меня выбесил. Вот стоит, смотрит, просится... а в глазах — будто я для него просто мусор под ногами. Не люблю я таких.

Дарий усмехнулся, но без насмешки. Скорее с лёгкой иронией, как бывает между близкими друзьями.

— Ты у нас слишком вспыльчивый, Эдрик.

— Ну так, какой есть, — с готовностью признал тот, улыбнувшись краем губ. — Я — вспыльчивый, Роан — нервный. А ты, наверное, просто усталый философ. Только ты один умеешь держать лицо.

Дарий чуть качнул головой, но промолчал. Глубоко внутри он знал, что держать лицо не значит быть спокойным. Это значит прятать бурю, которая бушует внутри. На следующем повороте они попрощались. Эдрик свернул к своему двору, а мужчина продолжил путь один. Деревня уже почти утонула в тенях. Свет в окнах домов казался теперь особенно уютным. У калитки его уже ждал Бран. Пёс сидел неподвижно, как часовой, но лишь завидев фигуру хозяина, мгновенно встал и подбежал, виляя хвостом. Он не издавал громких звуков, не лаял — его радость была тихой, искренней, и даже в своей сдержанности трогательной. Бран был тем, кто всегда ждал. Дарий опустился рядом на колено и прижал голову собаки к себе. Он провёл рукой по гладкой шерсти, чувствуя чужое дыхание.

— Ну что, скучал? — прошептал он, голос у него был усталым. — Молодец. Всё сторожишь, да?

В доме было тихо. Мужчина зажёг свечу, бросил плащ на стул, наполнил Брану миску. Тот ел молча, но явно с удовольствием. А Дарий тем временем переоделся, устало прошёл к кровати и рухнул на неё всем телом. Ночь обнимала дом. Тишина, прерываемая лишь поскрипыванием стен и дыханием пса, казалась живой. Но мысли не давали покоя. Дарий снова вспоминал слова того странного человека: его взгляд, холодный, пронизывающий, и эти слова, звучавшие как предвестие:

«Я приду снова. В следующую пятницу...»

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. А ещё — Астрид. Её улыбка. Её прикосновение. Память о ней стучала в сердце, как дождь по крыше в беспокойную ночь. Скулёж. Дарий поднял голову — у кровати сидел Бран. Смотрел на него внимательно, не мигая. В его глазах не было слов, но было понимание. Дарий протянул руку и провёл по голове пса.

— Ты мой хороший... ты у меня всё понимаешь, да? Молодец. Настоящий друг.

Он похлопал по кровати, и Бран, чуть поколебавшись, мягко запрыгнул и лёг у ног. Закрыл глаза, глубоко вздохнул, и почти сразу уснул. Дарий же лежал, глядя в потолок, размышляя обо всём, что произошло, и о том, что ещё может произойти. Мысли были спутанными, но одна из них задержалась надолго, как неотступная тень в уголке сознания: «Может, мне стоит поговорить с ним наедине...?» И с этой мыслью он, наконец, погрузился в тяжёлый, но долгожданный сон.