6

В тот понедельник ничто не предвещало беды. Пока утром Гера не сели за стол и не сказали, глядя мне в глаза:

— Иззи, нам надо расстаться.

— Что? – я опешила.

— Нам придётся расстаться. Понимаешь, я слишком боюсь подставить тебя под удар тем, что я делаю. Мне нужно уйти. Я съеду сегодня. Иззи, прости, что вываливаю всё это на тебя сейчас. Я люблю тебя, поэтому не хочу, чтоб ты в случае чего стала мишенью для спецслужб или кого-либо из-за меня. И... Ты же знаешь, в последнее время я совсем не свои. Я не хочу тянуть тебя на дно, — они говорили нарочито твёрдо, будто читая зазубренный текст.

— Ты несёшь какую-то чушь. Параноидальную чушь. Я люблю тебя, у всех бывают тяжёлые времена, это нормально. Зачем же расставаться?

— Чтоб в случае чего сюда гебня не нагрянула. Чтоб ты была вне подозрения. Чтоб ты жила спокойно, а не с больным на голову чудовищем, которое тянет из тебя все жилы, — они чуть ли не кричали эти слова, но я понимала: ещё чуть-чуть, и они расплачутся.

— Гера, это не так. Ты не чудовище. Все мы попадаем в тяжёлые ситуации. Ты справляешься, как можешь, я вижу это.

— Я больной человек. И я не хочу взваливать заботу обо мне на твои плечи. Ты заслуживаешь лучшего, Иззи, — они допили кофе, помыли кружку, схватили рюкзак и сбежали в университет.

На работе я была сама не своя. Почему? Почему Гера вдруг взяли и захотели меня бросить? Почему объявили об этом так внезапно? Мне давно не было так больно. И ведь они всё ещё любят меня. Тогда зачем бросают? У меня в кои-то веки появилась любовь, о которой я мечтала всю жизнь. Те, кто просто полюбили меня и приняли со всеми моими странностями. И теперь они бросали меня... Но что, что я сделала не так?

Наташа заметила моё беспокойство и предложила мне чаю. Погладила по плечу и спросила:

— Парень бросил?

— Типа да, — я взглянула в её маленькие карие глазки. Вроде добрые, вроде искренне желающие поддержать. Вот только вся эта доброта обернётся злорадством и раздражением, если сказать ей, что Гера квир. Наташа славная, но лучше ей про Геру не говорить. Проще сыграть в натуралку. Я рассказала ей обо всём, но говорила о Гере как о парне.

— Странный он у тебя, конечно. Ещё и активист. Я ж говорила, тебе нормального мужика надо, а не вот этого политотнутого. Вот он тебя и бросает, параноик. А с другой стороны добра тебе хочет. Ну ничего, время лечит.

Гера ушли днём, во время моего обеденного перерыва. Вещи они уже собрали и ждали меня. Поцеловали крепко на прощание и ушли, не оборачиваясь. Мне очень хотелось разрыдаться, выть в подушку, но работа...

Комната без их гитары, без их дисков на стеллажах, без их шмоток на батарее казалась пустой. Сначала я жила и старалась не обращать внимания на эту пустоту. И на запертую дверь в их комнату. Новых соседей у меня не появилось, а жить в этой квартире одной было невыносимо. Я съехала. Нашла однушку. Дороже, конечно, но здесь меня так не съедало одиночество.

Иногда я думала, а не приснились ли мне Гера? Не были ли они галлюцинацией свихнувшейся от одиночества женщины? Но запись на диктофоне была слишком реальная. Гера были. И я говорила с Герой. Целовала Геру, гуляла с ними, спала с ними. Они были, и одно это давало мне понять: я не сошла с ума. Я любила реального человека вампира.

Тогда из меня снова пёрли стихи. Я заливала блокнот слезами, пачкала руки в чернилах и писала. Почти каждый день. Сейчас я тот блокнот убрала подальше. Чтоб не было так неловко за себя. Но пара моих стихотворений записана в дневнике.

Сначала я писала что-то типа хокку. Мало и глупо. Сейчас даже вспоминать стыдно. Они до сих пор записаны в моих тогдашних дневниках, залитых слезами.

Потом появилось это:

"Запись на диктофоне.

Чужой плач вперемешку с песней.

Жизнь, за что ты меня бьёшь?

Я не выдумала всё это?

Кажется, всё это - иллюзия.

Бред Петра Пустоты в московской дурке.

Москва сама по себе дурдом.

Зачем удивляться, что я в нём?

В Твиттере у кого-то бело-сине-белый флаг в юне.

Этот кто-то ретвитит ФАС и движенье "Весна"

Этот кто-то постит фото стикеров и зелёных лент.

Этот кто-то не мой фейк?

Знаю ли я Тайлера Дердена?

Нет. Я не Рассказчик и не Марла Зингер.

Знаю ли я Геру-вампира?

Знает ли Гера-вампир меня?"

Как сейчас помню, в каком состоянии это писалось. Я тогда только обжилась на новой квартире. С момента нашего расставания прошло три недели. Мы ведь с Герой встречались чуть больше месяца. Я всё ещё следила за ними в Твиттере. Так и не отписалась, не хватало духу. Это была холодная апрельская ночь. Середина апреля. За окном барабанил дождь (или град, я плохо помню). Батареи всё ещё работали, но грели кое-как.

Я тогда часто думала о том, не сошла ли я с ума. Не были ли Гера моей галлюцинацией, воображаемым другом или чем-либо похожим. Пару раз в жизни я ходила к психиатру. Для справки в универ и на работу, один раз сама. Думала, что подозрения на депрессию. Всё обошлось тогда. А сейчас?

Гера просто явились в мою жизнь, и я не понимала, правда ли то, что они о себе говорили. Были ли они вампиром? Судя по холодной коже и двум отметинам от зубов на руке – были. Но в то же время какая-то часть меня всё равно упорно не хотела признавать, что Гера были. Тогда я засыпала и просыпалась с той записью на диктофоне. Той, где они поют и плачут. И понимала, что это не я пою и не я играю. Что это были они.

Моя жизнь текла достаточно размеренно и вяло, держась на трёх китах: работа-Твиттер-стихи. На всякие бытовые вещи я обращала мало внимания. Так же мало я думала о себе. Наташа говорила, что я «болезненная какая-то стала», что кончики волос отросли, что глаза, «как у дохлой рыбы». Она не со зла, просто хотела меня растормошить хоть так. Впрочем, мне было плевать на всё. Даже на собственную жизнь. Как-то раз я переходила дорогу на красный, и меня чуть не сбила машина. Знаете, что я об этом подумала? «Ну умру и умру, чего волноваться? Я ж не вампир и не бессмертная». Словом, развалина я была, скажем так.

До первого серьёзного триггера. А именно застолья на дне рождения двоюродного брата Коли. С Колей мы виделись раз в год или полгода. Мы с роднёй вообще не особо близки, но отец позвонил. Мол, семейный праздник, круглая дата – тридцать лет. Я пожала плечами. Мне нередко проще сделать то, что от меня просят, чтоб потом оставили в покое.

Я знала, что это будет застолье, и застолье дома. И на нём будет вся семья со стороны отца. Будут разговоры, будет выпивка (хорошо, я тогда пила курс каких-то лекарств, и пить тётину наливку мне не пришлось), будет вся та удушливая, мерзкая, мелочная, маскирующаяся под уютную и добрую обстановка. Где на любое острое высказывание и попытки себя защитить будет ответ: «Ну чего ты? Я ж пошутил. По-родственному». По-родственному, как же. Как у Салтыкова-Щедрина. Разве что мы не дворяне, а простой люмпен-пролетариат. Шариковы, к которым залетела моя мать, такая же, как и я, неприспособленная к жизни умница. И вот результат: она умерла рано, а я живу, нежеланный и будто бы чужой ребёнок. Были бы со мной Гера тогда, я бы послала их всех подальше. Но я сама человек слабый, так что пришлось в субботу ехать на другой конец Москвы в гости к Коле.

День был промозглый, после дождя стоял неимоверный холод, я тащила тяжёлую бутылку коньяка и долго ждала автобус. После тёплого МЦК это было буквально пыткой. Впрочем, я радовалась любой возможности не видеть «драгоценных родственничков». В тот день мне пришлось обстоятельно приводить себя в порядок и одеться красиво (а не как обычно), чтоб создать иллюзию своей нормальности. Хотя, какая это была «нормальность»? Одно насилие над собой: не говори про стихи, не говори, что против войны, не говори, что не гетеро, не говори про своё душевное состояние. Делать из себя «хорошую девочку» и улыбаться тем, кого в глубине души презираешь – ну что за гадство!

В подъезде сине-белой панельки было грязно, воняло тем странным и иногда кажущимся родным непередаваемым запахом, в котором смешалась духота, грязь и возможно, моча в лифте. Лифт я ждать устала и попёрлась по пыльно-зелёным лестницам на шестой этаж. Какая мерзость! Я, привыкшая к быстрым лифтам и свету везде, наверное, слишком изнеженна.

А дальше... Ну, вы понимаете. Поздравление, вручённая имениннику бутылка, объятия со всеми, тётя целует в щёку, оставляя отметину ярко-красной помадой, отец дышит перегаром (уже набраться успел, старый хрыч). Со всеми поздоровайся, никого не забудь. Ну, ещё племянникам по шоколадке, а то тут же лезут клянчить.

За столом... Поначалу спокойно. Тосты за именинника, Колина жена (как её зовут-то? Она у него третья уже) подаёт закуски и блюда. Нет, я не пью. Да, передайте колу, пожалуйста. Да, на таблетках. Нет, тётя Люба, даже чуть-чуть не пью. Мне нельзя.

Отец поднял бокал и прокричал: «А сейчас Белла скажет тост за именинника! В стихах!» Еле усадила его обратно. Как он нажраться-то успел? Хотелось провалиться сквозь землю, но весь стол смотрел на меня, а рядом был мой буйный папаша. Надо держаться. Поднялась, взяла стакан компота (колу забрали племянники) и сказала тост. Что-то милое и простое. Счастья-здоровья, удачи-успехов. В конце срифмовала пару строчек, чтоб не скандалить.

— Я ж говорил! Белла-то у меня поэтесса, она умеет, - гаркнул он дяде Жене через весь стол.

— Ага, — кивнул дядя и принялся за мясо по-французски (ну боже ж ты мой, кто в здравом уме майонез в духовке запекает?). Я опять лишь повод для глупой отцовской похвальбы.

— И пап, на будущее, — шепнула ему я, — я больше не пишу стихи. Маленькая была – писала, сейчас нет.

— Ты ж вроде литературный работник, институт окончила, — ошалело взглянул он.

— Я библиотекарь.

— Тьфу на тебя. Замуж когда выйдешь? Есть кто на примете?

— Не хочу об этом говорить. Был кое-кто. Мы расстались. Пап, этот бокал и всё. Ты никакой уже. С ночёвкой, что ли?

— Не, меня Валера отвезёт, — он махнул рукой в сторону моего троюродного брата, уронив стакан. Колина жена вскочила было, но я улыбнулась, мол, протру сама.

Племянники начали канючить, что не хотят есть. Мать пыталась положить им еды, а тётя Люба что-то сюсюкала, чуть ли не добровольно-принудительно уговаривая поесть. Дети наотрез отказывались: ждали торт. К тому же, они успели хватать со стола канапе и фрукты.

— Ну давай жюльенчик. Или вот мясик. Хочешь? Смотри, как вкусно. Все едят. Давайте-давайте, не выпендривайтесь. Или хочешь, я тебе салатику положу. Вот крабовый, а вот оливьешечка. Чего будете? – чирикала тётя Люба.

— Не хочу. Не надо. Ну, бабушка... Давайте мы лучше со Светой в большой комнате поиграем. Ну пожалуйста, — заканючил Славик, болтая под столом ногами и едва не задевая меня. Я и виду не подала.

— Слава, нельзя же торт без всего. Давай хотя бы чуточку съешь. Ну не хочешь салат, вот мясо. Или жюльен? Не будешь? Мне вам макарошки разогреть? – увещевала их мать, но ни на Славу, ни на Свету это не возымело ни малейшего эффекта.

— Нет, нет, нет, и нет, и нет. Ничего не хочу. Ни-че-го! – Света резко отодвинула от себя тарелку и выбралась было из-за стола. Однако она сидела в середине, и побег не удался.

— Светочка, ну ложечку. Вот тут салатик, давай немножко. И играть пойдёшь. Слава, а ты-то чего капризничаешь? Ты ж мужчина, защитник. Так нельзя, — опять завела шарманку тётя Люба, накладывая мелким полные тарелки салата.

— Тётя Люба, может, хватит? Честное слово, надоело уже. Ну не хотят есть, пусть поиграют, пока торт не принесли. Может, потом поужинать захотят. Тогда и накормите. Нечего заставлять, — раздражённо бросила я, кивнув Колиной жене. Ей тоже надоело возиться с детьми, а её свекровь явно подливала масла в огонь.

— Любовь Васильна, спасибо, конечно, за помощь, но я сама разберусь, — тихо сказала Колина жена и укоризненно взглянула на тётю Любу. – Слава, Света, идите в комнату.

— Балуешь ты их, Ника. Совсем от рук отбились, — раздражённо бросила тётя Люба, а я с ужасом вспомнила, как оставалась у неё с ночёвкой в детстве летом. Завтраки, обеды и ужины превращались в пытку.

Как только дети ушли, избежав пытки кормлением, пытка началась для меня. Разговоры. Тот самый вялый трёп, впоследствии переходящий в полноценный срач. Учитывая состояние папаши, может дойти и до драки. Лишь бы Валера или дядя Женя его удержали. Мы с Вероникой вряд ли справимся, а тётя Люба только подзадоривать будет. Мало ей реалити-шоу по телевизору, она и в реальной жизни такое любит.

Угадайте с трёх раз, о чём разговорятся трое пьяных мужчин средних лет? Правильно, о так называемой «спецоперации». Всё то же самое: несуществующие украинские нацисты, птицы-биооружие, нацеленное на славян, "клоун" Зеленский, "мужчина, похожий на Арестовича". Ну, вы поняли. Я поёжилась, потому что начинался самый ужас. Могло произойти всё, что угодно. Я чувствовала себя кошкой, запертой в клетке с буйными шимпанзе.

— Может, тему сменим? Праздник всё-таки, — делано радостно воскликнула я и взяла стакан. Попыталась произнести тост, но меня никто не слушал.

— Белка, чего ты раскомандовалась! Вечно она по-своему сделает. Вся в мать, вся в мать! – раздражённо и зло бросил отец.

— Да всё их поколение такое! Только о себе и думают. И о стране вот не думают. «Не нравится эта страна – уеду в другую». Вон она, ельцинская школа! Ни капли патриотизма. И бездуховные все. Эта вон твоя совсем на всю голову, — разразился тирадой дядя Женя, налив себе ещё Киновского коньяка. Одна бутылка к этому времени уже опустела.

— Ага. Искажённая у них система ценностей. Белое — это чёрное, чёрное — это белое. Вот и эта, — отец указал на меня, — такая же. Детей не хочу, семью не хочу, мужчин не люблю. С кем ты там встречалась, а? Как её зовут? Молчит, поганка. Вся в мать. Мало я её в детстве ремнём порол.

— Наивные, фу. Не знают, что такое обман, — проворчал дядя Женя.

— А что такое обман? — спросила я. Дядя Женя хотя бы не обвинял меня во всех смертных грехах.

— Горбачёв! — гаркнул он и закусил солёным огурцом.

— Что Горбачёв?

— Судить его мало, а ему нобелевку дали! За "объединение Германии", а на деле за то, что Союз развалил! Вон они, "западные партнёры"! Говорил, что всё так же будет, только СНГ называется. Нас обманули!

— Во-первых, СНГ создали при Ельцине. Во-вторых, до войны ты мог и так куда угодно поехать. Были б деньги.

— Да ты и не жила тогда! Вот о чём я и говорил – потерянное поколение!

— А я как-то расследование видел по Первому каналу. Этот... Эрнест Мацкявичюс снимал, что у хохлов почти вся администрация президента – ученики Сороса. Потому там и фашисты! – крикнул Коля, пока Вероника не отобрала у него стакан.

— Так, тебе уже хватит. Коле больше не наливать! – повторила она для всех.

— Ой, да заткнись! Что Белла хуйню несёт, что ты теперь. Что за бабы-то пошли, лишь бы перечить, — нахмурился дядя Женя и подал Коле ещё одну рюмку.

— Я кому сказала, Коле больше не наливать? — повысила было голос Вероника, но тут тётя Люба резко её одёрнула.

Мне стало душно. Мясо по-французски воняло луком и разложившимся майонезом. Но в принципе съедобно. Я положила оливье. Их речь всего лишь орочий рёв для меня. В этом нет слов, лишь крики трёх пьяных мужчин. Невозможно.

Они опять чокаются, Вероника пытается уговорить Колю больше не пить. Я опрокидываю в рот «Дюшес». Доедаю салат, заедаю бутербродом.

Кто-то открыл окно. Ура, глоток свежего воздуха, который вскоре стал морозным. Теперь, когда племянники ушли, я сидела ближе всех к окну. Такими темпами меня продует. Красные полупрозрачные занавески вздымал ветер, и они касались моего плеча. Как же я ненавижу всё это. Эти люди для меня, считай, никто. У меня с ними общего только фамилия. Нахуй. Пошло оно нахуй.

Я встала из-за стола. «Слышать больше ваш бред не хочу, — слышно для всех бросила я, — Колю ещё раз с днём рождения, а я пошла. И никаких на посошок не надо, я не пью. Прощайте». И ушла. Молча. С гордо поднятой головой. Отец что-то ещё ворчал, а я натянула пальто. В прихожей Вероника презрительно посмотрела на меня. Тоже мне. Она у него не первая и не последняя. Больше мы всё равно не увидимся.

Выскочив из этого дома к автобусной остановке, я поняла, что мне нужен кофе. Хороший кофе. И наверное, немного музыки из того, что слушали Гера. Я взглянула на светло-серое небо, отключила телефон, когда звонил отец, и вздохнула полной грудью. Я свободна. Я удалю все их контакты из адресной книжки. И никогда не заговорю с ними на улице. Вы говорите, кровь не водица? Что ж, я не видела ничего хорошего от этих людей и не обязана поддерживать с ними отношения.

Домой я приехала злая и полная решимости. Почему я все эти годы позволяла так с собой обращаться? Почему я не одёрнула их сразу же? Эх, мама, почему ты не научила меня бороться, а лишь научила терпеть? Но я смогла теперь, и я свободна в кои-то веки. Как же стыдно за себя-терпилу.

Почему я молчала все эти годы, почему терпела? И дело не только в отце и всей этой семейке. Почему я молчала и позволяла правительству моей страны поступать вот так? Гера были правы: раз молчишь, значит, соглашаешься. Наверное, хватит молчать. Надо делать хоть что-то. Хотя бы опубликовать стихи. Пусть даже под трижды вымышленным псевдонимом. И сделать что-то наконец в реальной жизни.

В ту ночь мне снились Гера. И они улыбались, обнимая меня. «Иззи, детка», - говорили они, как и всегда. Наутро я проснулась в слезах, обнимая подушку. Однако в голове билась идея: надо делать. Делать. Делать. Что-то делать. Просто потому, что иначе нельзя. Пусть мелочь, но делать. Каждый день (или почти каждый).

Было ли мне страшно? Да. Жалела ли я о своих поступках? Нет. Я клеила "объявления" не каждый день, а раз в неделю-две, чтоб высыпаться. И знаете, у меня появилась почва под ногами. Я поняла, что делаю. Пусть мало, пусть чуть-чуть, но я помогаю. Я борюсь с войной. Как и Гера.

Когда я узнала о новом митинге, то решила, что точно пойду. Как Гера учили: одеться невзрачно, непривычно, с собой паспорт, наличку, телефон выключенный, пауэрбэнк. На лицо маску медицинскую. Метро не пользоваться. Автобусом тоже по минимуму. Платить только наличкой, проездной не брать, только по билету.

До Пушкинской площади я ехала на автобусе. С собой был плакат, написанный маркером на картонке, в пакете. Две остановки я прошла пешком. Зашла в толпу и затерялась. Пару раз меня чуть не придавили, но в целом нормально. Сначала было страшновато, но потом меня охватила эйфория того, что я не одна. Что мы вместе. Что нас много.

«Нет войне!» — звучали наши голоса. Все мы звучали. Я подняла кверху плакат. К несчастью, я стояла уже не в середине, а с краю. Тут-то меня и схватили. «Космонавтов» было трое. Двое схватили за руки, третий шёл сзади. Плакат я обронила. Где-то в затылке застучало от страха. Внутричерепное давление. А я парацетамол не взяла. Что, если мне там плохо станет?

Руки за спиной, потом на землю. Меня чуть было не начали бить. Я слышала ворчание: «Ещё одна, блядь. Ебанутая. И все они, суки. Враги народа нахуй. Не ебут их, вот они и выходят. Бляди». Кто из троих это говорил, я не поняла. И не хотела.

Щеке было шершаво от холодного асфальта. Хотелось умереть, лишь бы не чувствовать боли. Ботинки-то тяжеленные. Они же мне всё переломают! Как лечить потом?

Вдруг фигура какая-то в толпе. И прямо на того, который меня слева бить собрался. Вот только они собирались, как фигура появилась за спиной омоновца. «Суки! Сволочи! Вы что творите?! Не смейте даже!» — рявкнул знакомый голос. Гера!

«Не троньте! Не троньте, кому говорю!» — они трясли омоновца за плечи, пока два его товарища пытались Геру схватить. Не получалось. Меня не придавили только чудом. «Лучше меня. Меня вместе с ней. Только не бейте её. Пожалуйста», — кричали Гера.

В автозак меня пихнули резко и в спину. Я еле нашла место на скамейке и уступила его Гере, у которых из носа текла кровь. Они улыбнулись и прохрипели: «На колени давай ко мне. Иззи, я тоже по тебе скучали».

Нас трясло, а сколько мы ехали – непонятно. Нас было много, человек двадцать с лишним. Кто-то позвонил в ОВД, Гера говорили за всех, передавая трубку каждому из нас, чтоб все представились. Я обнимала их всю дорогу, прижимаясь щекой к их чёрной толстовке с розововолосой аниме-девчонкой. И мы все вместе не столько пели, сколько кричали во всю мощь голосовых связок, кучкуясь друг к дружке, будто воробьи: «Перемен требуют наши сердца! Перемен требуют наши глаза! В нашем смехе, и в наших слезах, и в пульсации вен! Перемен! Мы ждём перемен!»