2

Следующей ночью всё повторилось. Гера пришли в четыре утра, заварили себе кофе, вытянули длиннющие ноги и смотрели в глубь коридора. Мне не спалось, и я решила снова поговорить с ними.

Свет на кухне горел жёлтым, как и вчера. Из крана подтекала вода. Кап да кап. Починить бы, да хозяину квартиры плевать, а я сама не умею. Гере, видимо, тоже было всё равно.

Они пристально смотрели на меня, пока я доставала из шкафчика коробку печенья. «Будете?» - спросила я, глядя в эти тяжёлые глаза. Гера моргнули и со вздохом ответили: «Спасибо, не надо». Они чуть подняли глаза, и я увидела мешки под ними. На воротнике выцветшей чёрной футболки с Буддой были совсем маленькие красные пятна.

Я заварила себе чай и с улыбкой села рядом. Печенье поставила на стол: авось, передумает. Закуталась в розовый махровый халат, чтоб пижамку эту дурацкую видно не было. Протёрла очки и взглянула им в глаза. Они нахмурились и отвели взгляд. Надо же, волосы почти белые, а брови чёрные.

— Кофе на пустой желудок вредно, — как бы невзначай сказала я.

— А с чего вы взяли, что он у меня пустой? – сипло хохотнули они и хлебнули кофе.

— Что ж, дело ваше. Почему вы это делаете? Что вас подвигло?

— "Вам правда есть дело? Ладно-ладно, судя по нежным ручкам в замке и этим есть. Ну, окей", — они улыбнулись уголками полных губ.

"Знаете ли вы легенду о Сиддтархе Гаутаме? Том самом, кого впоследствии назвали Буддой? Если коротко, то жил был сын некоего раджи, и отец, желая, чтоб сын вырос великим царём, оградил его от внешнего мира в трёх дворцах, каждый из которых был окружён стеной, дабы юный принц не знал человеческих страданий. Так и прожил Сиддтарха Гаутама до двадцати девяти лет, даже женился и сына завёл. Лишь четырежды выбрался он за пределы дворца и увидел нищего старика, больного, похоронную процессию и отшельника. Так узнал принц, что есть в мире старость, болезни, смерть и нищета".

"А что, если наш принц столкнулся бы со всем этим единожды? Так же, вживую, в упор? Что же стало бы с ним? Вот примерно это произошло со мной. И как только я стали об этом думать, то слышали, что это праздные бредни, и не стоит заморачиваться по этому поводу. Что всё будет в порядке, что мирных людей никто не трогает, и что всё правительство делает правильно."

"Но ведь тебя с детства учили, что война, любая война – преступление против человечества. Тебе рассказывали про ужасы нацизма, а теперь ты понимаешь, что страна, в которой ты живёшь, ведёт себя точно так же. Вот только фашисты нынешние носят маски антифашистов, как и предсказывал Борис Натанович Стругацкий".

"Я поняли, что так нельзя. Неправильно. И я делаю то, что считаю правильным и нужным. Пусть и не всегда легальным способом. Пусть и не всегда мои действия одобряют. Я знаю, что я правы, и понимаю, что и зачем делаю", — спокойно рассказали они. Однако я чувствовала: был в этой речи какой-то сдерживаемый пыл. Будто огонёк горел в них, когда они рассказывали. И вот уже свинцовые глаза казались серебряными. Кофе тем временем совершенно остыл.

— А ваши родные, они знают? – поинтересовалась я.

— Нет. Поэтому я здесь. Не хочу подвергать их риску. И знаете, пойду я, наверно, — они вздохнули, махом допили кофе, натянули на себя вымученную улыбку, вымыли кружку и сутуло побрели к себе в комнату. – Доброе утро.

— Постойте. Разве это не преступно – то, что вы делаете? Вы ведь предаёте Россию, делаете её уязвимой. Тем более, время военное, — я взяла было их за руку. Я чувствовала: если они сейчас уйдут, то я никогда не узнаю всей правды о них.

— Да, идёт война, но время не военное. Военное положение в России, и в Москве в частности никто не ввёл. Для меня это не только война между двумя странами Восточной Европы – Россией и Украиной, нет. Это больше. Глубже. Страшнее. Это конфликт между миром – миром в принципе, Миром с большой буквы – и войной, войной как явлением. Это конфликт всего миропорядка текущего, конфликт в некотором роде мировоззренческий. Вы ведь видите, ни ООН, ни НАТО, ни ЕС, ни Гаага – они этого решить не могут. А создавались они для того, чтоб все эти войны предотвращать. А война идёт. Значит, плохо они работают, не нужны они, так ведь получается? Тогда зачем они создавались, зачем люди договаривались, тратили средства? Зачем тогда это всё?

К тому же, разве можно в стороне оставаться, разве можно молчать, когда гибнут люди? Ведь жизнь любого человека – величайшая ценность, не так ли? А война эту ценность человеческой жизни нивелирует, к нулю сводит. И ведь там не только военные гибнут, там и мирные жители, жительницы. Подумайте сами, каково это – умирать под завалами или от взрыва. Дрожать, слыша сигнал воздушной тревоги. Впрочем, не мне об этом говорить, далеко не мне. Я привилегированны. Наверняка вы есть в соцсетях и подписаны на украинцев или украинок. В сети масса их блогов и историй. Почитайте каждую. А ещё помните – за каждой из них стоит живая человеческая судьба, в то время как пропаганда обезличивает и тупо обобщает. Она же рассчитана на идиотов. Впрочем, вы и без меня это знаете.

— А как же любовь к Родине? Желание родной стране победы? – возмутилась было я.

— "Что есть родина? Или Родина? — они нарочито с придыханием произнесли это слово и закатили глаза. – Родина там, где мне хорошо. Да, я здесь живу всю жизнь (точнее будет сказать «проживаю», ну да бог с этим), да, у меня гражданство этой страны, но хорошо ли мне? Мне плохо. Почему? Потому что власть не сменяется, потому что выборы нечестные, потому что инфляция, потому что санкции, потому что в паспорте у меня стоит графа «пол», а не «гендер». Потому что я не могу даже сказать публично, что я небинарные – мне вменят «пропаганду гомосексуализма несовершеннолетним». Я не могу даже за руки с любимым человеком подержаться без страха быть избитыми за то, что якобы «пидор»".

"И ещё я против деления на страны как такового. Моя утопия – единая Земля, без стран и национальной розни. И мировое выборное правительство во главе. Где будут представлены все расы, национальности, культуры и гендеры. И всеобщее равноправие".

"К тому же, всякое там поддерживать государство несмотря ни на что – что-то из области офицерской чести века этак восемнадцатого. Где «жизнь – Родине, честь никому» и всё такое прочее. Я гражданский из двадцать первого века, так что делаю так, как считаю правильным и нужным".

"И кстати, доброе утро", — отбарабанили Гера, опрокинули в рот кружку остывшего кофе и бодро отправились в сторону своей комнаты.

— Да хватит уже доброутренничать! Я не пуговицами торгую, чтоб со мной тут доброутренничали. Я хочу знать всю правду! – я резко встала на их пути и крикнула им в лицо.

— Чтобы сдать меня ФСБ? Или полиции для начала? Или растрезвонить обо мне на все соцсети?

— Нет... Я... Я бы не смогла, — их слова больно резанули, и, ошарашенная, я еле пристроилась к дивану. Щёки горели, и я только могла тупо пялиться в эти тяжёлые, холодные глаза. – Я не стукач. Это ниже моего достоинства. Я просто хочу понять, кто ты и что тобой движет.

— Чёрт с тобой. Верю. Глаза у тебя честные. И слёзы-то прибери. Кстати, чай допивай, — тепло улыбнулись они.

— Ну, скажи ещё хоть немного.

— Ты оставишь меня в покое, если я расскажу обо всём завтра?

— Сегодня вечером.

— Окей, сегодня вечером так сегодня вечером, — Гера беззлобно усмехнулись и ушли к себе.

Часы пробили шесть утра. Про свой чай я совершенно забыла. Гера, Гера, как же ты живёшь? И кто же ты – человек или чудовище?