Часть 8

«Его ответы не имели абсолютно никакой осмысленности в рамках данной темы и даже наводящие вопросы, часто выходящие из-под моего контроля, не помогали. Складывается впечатление, что данный батюшка сам по себе ни разу не осведомлён о религии в историческом плане. Но он же её и проповедует. Трагедия какая-то, мне смешно, но крайнее уныние одолевает мой рассудок. Прошу прощения у самого себя, слог прямо как у Раскольникова Родиона.

Сигареты. Их придумал Господь? Рак тоже придумал этот вечный «человек»? Мне так часто приходилось слышать раньше в больницах чуть ли не светские собрания больных раком лёгких. И чуть ли не каждый с придыханием и, закатив глаза, произносил «На то воля Божья».

Божья воля на то ,чтобы полуживую девочку из Китая переезжали машины, одна за другой? На то же воля божья, когда человек снимает собственное самоубийство на камеру для своего последнего развлечения? Насилие над животными можно даже не обсуждать. Или выживший методом рандомного распределения в автокатастрофе человек. Но и он скажет что-то про бога.

Вся эта идиотская наклонность к прямолинейной и недалёкой вере в то, что мы будем истинно счастливы лишь в своей второй жизни. Гигантское затруднение, но незачем кого-то осуждать. Сама по себе мораль, вместе с наукой, философией и психологией мало вяжутся с религией. Но эта же религия, то же христианство — и есть своеобразный тип философии, но не для людей. Для стада. Каждый является личностью, но даже самая сильная личность в этом случае имеет страх перед смертью, божественным судом и самим господом. Но самое смешное, что система сломалась. Сейчас, в веке, когда слишком много дегенератов из поколения социальных сетей и «ягуара» стали чуть ли не массово палить из «говномёта» в сторону религии и даже самого Иисуса. Но стадо ведь не может пересажать своё же стадо? Неуважение к религии становится мейнстримом, государственный строй в то же время теснее переплетается с церковью. Вот только людей санкции не остановят. Не изменят. И если задуматься, насколько необоснованные вещи могут высказывать верующие люди и насколько же категорично эти верующие относятся даже к различного рода иронизированию над несостоявшимися аспектами религии. Конструктивную критику здесь тоже никто и не примет.

Система поклонения сломалась, не всегда нужно становиться умнее, чтобы начать верить в космос, а не поднебесье. Ох, уж этот чёртов виски. И вот тут-то вся система поклонения превращается в тиранию. Он не идол (хотя говорит: «Не сотвори себе кумира и всякаго подобия...») и он же вынуждает людей убивать за свою веру. Столь жестокий парадокс. Но таким образом религия стала такой несостоявшейся из-за людской природы, несмотря на то, что под неё она вроде как и была создана. Возможно, она запустила процесс обессмысливания себя ещё с первых сотен лет появления христианства. Любопытный аспект, спасибо Джеку Дэниелсу, тот факт, что из-за людской природы религия не имеет смысла в своём существовании, лишь является доказательством того, что библия написана людьми. А человек, надо понимать, никогда не сможет раскрыть свою природу до конца. На этом и закончу».

Вонючие носки, разбросанные по квартире, запах перегара, пачка сигарет на столе и снова унылый взгляд в её сторону. Настолько странный и беспомощный был этот взгляд, что смел выражать укор пачке «маленьких убийц», а не тому, что её приобрёл.

Он любил качать пресс. Хоть и пристрастился к этому с недавнего времени. Но при всём его разуме — не делал из этого систему. Он не качал пресс каждое утро просто потому, что он мог пить виски всю ночь, а под утро в который раз скрупулёзно анализировать то или иное произведение классического кинематографа.

О, да, он любил кино. Блокнот валялся рядом с проспиртованной кружкой из-под алкоголя, но ровно до тех пор, пока Алекс не выходил из транса. И тогда он брал блокнот трясущимися руками, нежно протирал его и убирал во внутренний карман своей кожаной куртки. Но прятал, берёг он вовсе не свои мысли, а того же самого друга и собеседника, что никогда не отказывал ему.

Звонок Максима на автоответчике:

«Здарова, Лёха, как насчёт опрокинуть пару-тройку рюмок сегодня вечером? Жду тебя в баре по окончанию смены. Всё, шеф идёт. Время помнишь. До вечера!»

— Если бы всё это ограничивалось несколькими рюмками, — хмыкнул Алекс.

Унылый вечер, поздняя осень, затмевает любой приступ хорошего настроения. Смешно, что приступ, а не прилив. Вечер плавно переходит в ночь, а Москва всё такая же загруженная людьми и машинами. Загруженная и безлюдная. Живя здесь, перестаёшь видеть людей. Поход в бар становится не целью, а смыслом. Поход в крутой бар заменяет собственное либидо. Современная развращённость...

... И потом мыслей вынужденно прерывается. Алекс заходит в коктейль-бар.

Весьма унылое заведение с весьма недешёвыми коктейлями (но и ассортимент на уровне). Говорят, по пятницам здесь настоящий «бабий бум». Десятки тигриц или заек в поисках поживиться. Алекс подавил в себе эти бессмысленные размышления.

Он вновь представил себе встречу. Разговор, рядовые фразы. Обычное в общем-то дело. Когда кто-то говорит о том, что не планирует, Алекс всегда на автомате выдаёт своё «Я тоже». Но ещё никому он не признался, что визуализирует практически всё в ожидании новой ситуации.

—Привет. — В сторону слащавого бармена, — Где макс?

Тот лишь повёл плечами. Второй бармен даже не удостоил Алекса взглядом. Унылое существование на проспиртованном одре — только и подумал он, посмеявшись, скорее, над самой самоиронией.

На улице кто-то одернул его за куртку. Это был Макс. Тот был лысым, в баре он был одет в чёрную футболку, брюки и слегка запачканные туфли. Это он помнил отчётливо. Сейчас же это была карикатура, реалистичный шарж, начинающийся вырисовываться в образ жизни тысяч человек по всему миру.

Штаны цвета хаки, до блеска начищенные кирзовые сапоги.

— Здравствуй, Максим. Как прелестно ты оделся в этот вечер. — Проворковал охваченный недоумением Алекс.

— Пошли, прогуляемся по парку. — Тот был немного напряжён.

— Ты скован. Что произошло?

— Пока ничего. — Он, наконец, улыбнулся, — Всё нормально, правда. Так что ты там говорил о морали?

— В жопу мораль.

— Верно. Совсем забыл. Обещал же на пару рюмок. — Достаёт литровую бутылку водки.

— Убери, это ни к чему.

— Что ты думаешь об эмигрантах, друг?

— Они нужны. Но они неудобны. — Общее течение вопроса было понятно, — Но вопрос сам по себе содержит диссонанс.

— Ага, и аллюзию с гротеском. Нет, брат. С этим вопросом как раз всё предельно ясно.

— Любишь бросаться в категоричность?

— Люблю родину и здоровый образ жизни. Кто, думаешь, им в алкоголь спирта чистейшего подливал? Быстрее сдохнут. Люблю мать и ненавижу власть.

— Ты ведь тоже занимаешь собственную касту, ступеньку власти. Не думал об этом?

— Мы лишь вынужденная власть.

— Окей, скажи мне одну вещь. Но после того, как выслушаешь меня. По всему миру сейчас орудует одна экстремистская организация ВИЧ-инфицированных. Что они делают?

— Неужели насилуют? — В его взгляде читалась неподдельная злость.

— Они пошли гораздо дальше и гораздо безопаснее для них самих с точки зрения закона. В Индии зафиксировали случай, когда в кинотеатре, усаживаясь в кресло, женщина заражается ВИЧ-инфекцией. Через инфицированную иглу. И знаешь, что самое убогое? Там записка. «Теперь ты одна из нас». Дословно перевод не помню.

— Мрази конченые.

— Это ведь тоже своеобразная ступень власти? Власти над человеком. В их руках власть изменить чью-либо жизнь. Как считаешь?

— Это весьма, — он грязно выругался, — мой друг.

— А что, если жизнь этой девушки кардинально изменилась? Что, если она жила в цепях сомнений и раскаяния в то время, как наличие ВИЧ подарило ей свободу?

— Это уже вопрос философии, свойственной именно нашему времени.

— Болезни существовали всегда. Только вот люди никогда прежде не были так несвободны в своём жизненном пути. Так нужны ли это ступени власти?

Он вдруг замолчал, улыбнулся, а зачем тихо ответил:

— Кто, если не мы.

Парк кончался и тропинка, похоже, вела в какое-то подобие небольшого леса, что для Москвы выходило довольно странно. Алексу оставалось лишь удивляться своей новой истории, предугадать которую он на этот раз не сумел.

Чем глубже они уходили в лес (хотя эта дорога заняла считанные секунды), тем всё более долетали до него чьи-то невнятные многочисленные крики. Пока, наконец, их ни стало возможным различить в общем гаме.

— По потреблению алкоголя на душу населения Российская империя занимала предпоследнее место в Европе. — Он выкрикивал это с отчётливыми паузами, чуть ли не срывая голос, — Меньше русских пили только в Норвегии! Завяжи с бухлом! Не позорь своих предков!

Алекса удивила официальная манера «речи», весьма умело сочетающаяся с общим тембром и громкостью самого оратора.

Прояснение близилось к финалу.

— Решил устроить мне спектакль?

— Ты просто... Заслуживаешь увидеть это. — Он подбадривающе похлопал «собрата» по плечу.

Но бритоголовый с громким, хорошо поставленным голосом и не думал униматься:

— Тебя учили, что не нужно смотреть в глаза! Тебя могут покалечить, избить. Ещё тогда тебя научили бояться! Ты вырос трусом и считаешь это нормально? — Он обращался ко всем соратникам, — Тебе запрещали носить нож! Тебе говорили, что у тебя будут проблемы. Ты впитал главную мораль своей жалкой жизни. Уходи от проблем! Прячься! Убегай. Ты с детства слушал старших. Те в свою очередь глушили кагор и мечтали о новой машине и квартире с балконом. Тебя с детства учили, что твой народ — это ничто, и ты должен жить исключительно для себя. Ты просто начал превращаться в овощ. Сегодня не будет длительных речей о том, кто же это такие.

Максим что-то сказал «оратору» наедине, тот лишь перешёл к заключительной части своей речи:

— Тебя с детства растили на убой. И ты вырос самодовольным беспомощным овощем. Твой конец предрешён. Либо ты сгниешь на грядке, либо тебя съедят. Третьего не дано. — И уже тише, словно бы сам для себя добавил, — Слова безымянного автора.

Возникло неловкое молчание, которое, впрочем, было незамедлительно нарушено Максимом:

— Если хочешь уйти, то сейчас самое время.

— Я уйду вместе со всеми.

— Ну, как знаешь. — Он подал знак рукой.

Из ближайших сосен (или то были ели, но не суть) двое крепко сложенных парней выволокли щуплого с месяц небритого паренька, явно не славянской наружности. Он что-то сопел и подвывал. Создалось ощущение, что у того сломана носовая перегородка. Его никто не бил. Лишь вблизи можно было заметить, что его шея была крепко перевязана прозрачным скотчем, видимо, для лёгкого удушья.

— Ты привёл меня сюда для этого?!

— Я привёл тебя лицезреть. — Спокойно ответил Максим, — Кажется, ты ведь для этого живёшь?

Алекс не ответил.

Максим достаёт бутылку с водкой. Через мгновение бутылка эволюционирует в «розочку». Он подходит к парню. Делает выпад к горлу, но не режет, лишь тонким порезом оставляя маленькую струйку крови на небритой шее. Он разрезает туго перевязанный скотч. Парень вдруг резко оживает, озаряя всё окружение своим фальцетом.

— Не нужно. — Крикнул Алекс.

— Что не нужно? Этот парень изнасиловал тринадцатилетнюю девочку. Приехал в нашу с тобой страну и сделал то, за что на зоне сажают на перо. — Он приблизил осколок к горлу, держа того за волосы.

— Это должно быть другое правосудие.

— Господь ещё успеет с ним разобраться.

— Я не про вашего бога.

— О чём ты?

— Это... Всё должно быть совсем не так. Ты совершаешь ту же самую ошибку, с которыми борешься. Акт власти. Твоя личная ступень и твоя каста.

В рядах бритоголовых послышалось недовольство.

— Раз так. Ты прав. — Он выбросил остатки стеклянной тары и обращался уже ко всем, — Парни! Вершите акт правосудия вместе! Пусть Господь не осуждает своих сыновей, чьи руки вынуждены омываться кровью!

Всё походило на странный сон. Лицезрение и анализ всей его жизни вышел из безопасной зоны видимости. Созерцать такое для жизненного опыта — здесь вряд ли будет ответ. И нужно принимать решение.

В глазах темнота, в ушах звон и лишь глухой, словно бы зацикленный звук хруста костей, прерывает тот неумолимый звон.

Все парни постепенно разошлись перед сгорбленной фигурой с искажённым лицом. Эта фигура принадлежала Алексу. В глазах стояли слёзы.

В глазах же насильника читалась лишь мольба о помощи, мольба об освобождении. Но жертва своей слабости не смогла прохрипеть последних слов. Алекс вдавил ногу полумёртвому парню прямо в шею. Струйка крови из леденеющего рта лишь усилила течение, и ничего больше не подавало здесь признаков жизни.

Проходили минуты, а нашему великолепному созерцателю так и не удавалось осознать факт случившегося. Для парня, что никогда не дрался, занимался сексом всего считанные разы, для парня, конченного созерцателя собственного образа жизни и парадоксов существования. Созерцателя собственной жалости. И никому не хотелось подходить к этому пареньку с бездной в сетчатке глаз.

Ноги стали ватными, но он всё бил труп, удар за ударом. По лицу и животу, пока его не оттащили парни, его «союзники». Но в то же время и предатели.

И если кто-то подумает о перемене хода его жизни — не обольщайтесь.