Часть 11

– Здравствуй, Миранда!

Через несколько минут после нашего разговора с Пенни мой телефон вновь зазвонил. На этот раз, это была Салли. Сегодня на ней был простенький фартук и джемпер с длинным рукавом. Она была очаровательна, и, казалось, очень довольна чем-то.

– Рада тебя видеть! – я улыбнулась ей. За все эти дни в лазарете я ни разу так и не смогла ей позвонить – пользоваться телефоном разрешали только для звонков родственникам, а Салли в их круг не входила. – Ты сегодня такая довольная. Что-то хорошее случилось?

– Случилось, – она вытащила колоду Таро. – В общем... мне сегодня снился Артур Уэйт!

– Уэйт? Автор твоей колоды?

– Да! У нас с ним была дивная беседа, – на самом деле, беседы Салли с разными мистиками для меня новостью не были. С тех пор, как она начала использовать благовония, она постоянно рассказывала мне об интересных беседах с Заратустрой или Нострадамусом... – Он рассказал мне про карту, которая не вошла в колоду!

– Невошедшая карта?

– Да... смотри. Я очень хорошо запомнила её, – она вытащила маленький бумажный листочек. – Я не художник, но смотри: называется Слушатель. Он сказал мне, что Слушатель – это карта, которая олицетворяет тех, кто стремится к знаниям, но не как Иерофант... Иерофант несёт знания и мудрость, как наставник, а Слушатель – он о процессе познания, получения! Понимаешь, что я имею ввиду?

– Иерофант и Слушатель – как учитель и ученик?

– Верно! В общем, это карта означает подчинённую роль человека, неподготовленность к чему-то, но при этом желание сделать всё ради того, чтобы накопить мудрость и выйти из подчинения!

– Сделать всё, чтобы выйти из подчинения?

– Да! Миранда... Это твоя карта. Я знаю, это звучит кощунственно со стороны, но если Уэйт снизошёл до меня и рассказал об этом, то я должна была её сделать.

Наконец, она повернула бумажку. Теперь, я видела "карту" – на ней был юноша в жёлтом за кафедрой, с пером. Его окружало два ангела, державших концы ленты, и на ней было выведено "Listener". Значит, теперь она уже не только свои правила гадания создаёт, но и свои карты? Конечно, никакой Уэйт ей во сне не приходил. Странные сны от благовоний – ничего больше. Но то, что карта была обо мне, наводило на мысль – она думала обо мне всё это время. Всю эту неделю, что я пробыла в лазарете. И теперь, она создала карту, показывающую мой путь, хотя для неё люди вроде меня должны выражаться только Дураком.

– Ну, как тебе?

– Великолепно, – я улыбнулась ей. Извини меня, моя милая Салли, что заставила волноваться за себя настолько сильно. Как же мне хотелось видеть тебя не через экран, а потрогать вживую. Дотронуться до твоей щеки и обнять, как раньше. Как в те чудесные дни, когда телефоны не были нужны, чтобы видеть друг друга. Эй, Салли, а ты часто вспоминаешь нашу среднюю школу? Вспоминаешь, как мы болтали на переменах, обедали вместе за нашим столом, а после уроков делали домашку с Софи? Как мама тебя угощала мясным рулетом перед тем, как ты уходила? Помнишь наш первый Хэллоуин, когда ты вырядилась волчицей, а я была Беллой из Сумерек? Помнишь, как нам было весело?

– Я рада, что тебе понравилось! – она убрала карту в колоду. Да, конечно, пора возвращаться в реальность. Чудесные дни средней школы не вернуть. Пора смириться с новой реальностью и думать о том, что важно здесь и сейчас. И больше ничего. – Кстати... видео про карту я на днях выложу в Ауру. Надеюсь, ты его посмотришь тоже. Я включу туда изображение карты получше, и... наверное, заламинирую её, чтобы дальше с ней гадать.

– Буду ждать, – я пожала плечами. Реальность окончательно взяла верх над воспоминаниями.

– Спасибо, Миранда, – она обернулась. – Извини, у меня пирог в духовке. Я побежала, пока!

– По... – она завершила вызов раньше, чем я успела вставить хоть слово, – ка.

Моя Салли. Моя милая Салли... Хотелось бы мне видеть тебя почаще, чем раз в несколько дней. Хотелось бы, чтобы связь между нами нельзя было прервать нажатием на кнопку. Хотелось бы... съездить к тебе в Калифорнию. Это казалось больной идеей, которая начала меня недавно преследовать, но мне казалось, будто до Рождества я не дотерплю. Я тосковала по лучшей подруге, и в этом нет ничего плохого. Может, учёба поможет унять мучительную боль ожидания? Только на это я и надеялась.

Теперь, как и Слушатель, я должна освободиться от своего подчинения через знания, и тогда, став свободной, вновь увидеть тебя.

– Значит, она сделала карту Таро в твою честь? – я вновь услышала голос Пенни и повернулась. Она не была против разговоров без наушников, так что все разговоры по видеосвязи слышала.

– Да... потрясающую, – я чувствовала, как мои уголки губ приподнялись от одной мысли об этом.

– Хорошая подруга, умеет поддержать, – она одобрительно кивнула.

– Самая лучшая...

– Не спорю, – Пенни посмотрела на часы. – Ладно, я в душ первая.

Она побрела к шкафу, как вдруг телефон завибрировал. И кто на этот раз? Я проверила сообщения:

Мигель:

"Пробы завтра в семь, подготовь что-нибудь приличное и приходи. У тебя два конкурента"

А ещё позже написать он не мог? Ну ладно, делать нечего, нужно было подготовиться. Я достала скрипку из чехла и села на край кровати. Для начала, её нужно было настроить. Некоторые используют для этого камертон, но свой я благополучно потеряла, и уже больше года использовала тюнер. Закрепила его на верхней деке и начала работу. Всегда с Ля, далее... соль-ре, соль-ре... ре-ля... ля-ми... поглядывая на тюнер. Пенни к этому времени уже ушла в ванную. Никогда не любила настраивать скрипку, но делать это было нужно хотя бы изредка. Сегодня же это было необходимостью. Раз у меня есть конкуренты, мне нужно показать себя с лучшей стороны для мисс Диаз. И даже если я не знаю, какого уровня мои конкуренты и что они готовят, правильная подготовка увеличит мои шансы на достойное выступление.

– Готово! – я гордо подняла скрипку, когда работа была закончена.

– Браво, – Пенни одобрительно кивнула, выходя в плюшевом халате и полотенцем на голове. – А что играть планируешь?

– Хороший вопрос, – я взяла телефон в руки и пролистала в галерее папку с нотами. Что-то, что я хорошо знаю, но что может впечатлить... может, Зиму?

Играла я её, наверное, в последний раз, в мае. Тогда настроение у меня было, мягко говоря, паршивое, и мне нужно было немного взбодриться. Не самая лёгкая работа, но тогда она меня перезагрузила. Итак, подбородок на подбороднике, смычок в руке, я опускаю его на струны...

Каждый раз всё начинается с тёмной бездны. Тревожные ноты, растерянность, безысходность – это декабрь. Безрадостный снегопад, которому не видно конца, и вдруг наступает вьюга, и мне приходится напрячься – долгая трель, прерывающаяся несколько раз подряд, будто аккомпанемент непогоды. Начало зимы никогда не бывает радостным, как бы его не преподносили с экранов. Декабрь – это не о добром Санте и "Дарах волхвов", декабрь – это время, когда проблемы наваливаются вокруг сильнее всего – люди пытаются успеть закончить с делами до того, как наступит время отдыхать, и эти многочисленные дела вертятся вокруг тебя, как та самая вьюга, и чем дальше, тем хуже.

Однако, декабрь заканчивается после 31 числа, и наступает январь. Трель становится бодрее, будто провозглашает, что теперь-то всё точно уж изменится! Раз буря стихла, пришло время новых свершений, и это придаёт сил. Возникает торжественность, которая подстёгивает продолжать бороться во время трудной зимы, которая ещё не думает заканчиваться. Ветер до сих пор сносит с ног, но впереди виднеется февраль.

Теперь, в самый последний месяц, надежда крепнет ещё сильнее. Капель, снег начинает сходить, планы выстроены ещё в декабре, и теперь, последний месяц будто говорит – самый трудные времена всегда кончаются. Дальше будет только лучше. И последние ноты будто подводят черту – провожу по струнам последний раз, и чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы. Дальше будет только лучше. Трудные времена кончаются. На смену вьюге приходит капель. А за капелью – цветение и рост. Однажды и я зацвету. Обязательно. Мой февраль однажды кончится.

– Миранда, ты там плачешь?

– Да, – я вытерла слёзы с глаз. – Ну, как тебе?

– Мощно, очень мощно, – она покачала головой. – Мне кажется, возьмут тебя в оркестр. Что-то такое в этом есть...

– Ты про мелодию?

– Не-а. Сложно объяснить, но... так, смотри: у нас в танцах есть те, кто просто отыгрывает свои па и никакого эффекта, ничего такого, но есть и такие как моя подруга Хейке. Она обычно особняком ото всех держалась, но стоило ей выйти на сцену, как она превращалась в самого прекрасного лебедя, какого только можно представить. Ей прочили карьеру примы, она работала, наверное, раз в десять упорнее, чем мы все... но год назад с ней случилось то, что в экономике называют "черным лебедем" – неожиданное событие со значительными последствиями. И после этого "черного лебедя" её, как прекрасного лебедя... не стало вовсе.

Пенни говорила спокойно, но я видела, как она нахмурилась в самом конце и сжала руку в кулак. Кое-что она умолчала. "Чёрный лебедь" означает событие, которое трудно спрогнозировать, но, постфактум, оно оказывается логичным... Скорее всего, у Хейке были проблемы, и долгое время. И её финал наверняка был только вопросом времени. Но я не хотела спрашивать у Пенни, что она имела ввиду – если окажется, что она говорила о гибели подруги, я её только раню. Захочет – сама расскажет.

– Сочувствую.

– Ага... неважно. Извини, загрузила я тебя сегодня нытьём.

– Да ничего страшного. То ли ещё будет...

На следующий день я наконец вышла на учёбу. Никто особо не обращал на меня внимание и не донимал вопросами, так что я могла спокойно сидеть на забитом месте и время от времени отвечать. И всё бы ничего, но в конце занятия миссис Норрис меня окликнула.

– Как так, Ньютон, выходит, что на уроках вы отвечаете активнее всех, а домашку списываете?

– Я не успевала сама сделать. Меня только вчера из госпиталя выписали, – юлить я не стала, стыдиться мне нечего.

– После воспаления хитрости? – она хмыкнула. – Только вот врать мне не надо. Я позволяю не делать уроки лишь в одном случае – если вы в реанимации в коме лежите, а при всех прочих проблемах будьте добры сесть и сделать уроки. Математика – это предмет, который не даёт вашим мозгам гнить, он важнее даже английского!

– Да, конечно, понимаю, – с такими спорить себе дороже. Мистер Уотсон в таком случае скажет, что английский язык – самый главный предмет, потому что мы все пишем с ошибками и позорим его любимого Байрона, миссис Картер скажет, что без её истории искусств мы однажды будем искренне считать, что Эйфелеву башню изобрёл Франклин, а гора Рашмор была воздвигнута мигрантами из стран Юго-Восточной Азии, потому что ей однажды так кто-то ответил на викторине. Да, мы же настолько тупые... Любой преподаватель считает свой предмет самым лучшим, и от этого не отделаешься. Что им ещё доказывать?

Конечно, дальше будет легче. Втянусь через пару недель, домашку буду делать в срок и все претензии ко мне пропадут. Главное сейчас – пережить первую учебную неделю, догнать одноклассников и попасть в оркестр.

На химии я нашла себе местечко на галёрке с дверью позади себя. Не лучшее место, чтобы показать себя с лучшей стороны, но других не было.

– Я тут смотрю, у нас новые лица, – это был преподаватель химии. Пенни говорила, что его зовут мистер Коннорс. – Представитесь, мисс?

– Миранда Ньютон, – сказала я, вставая со стула.

– Что ж, мисс Ньютон, сказал бы, что рад знакомству, но почему занятие на той неделе прогуляли?

– Я не прогуливала, я...

– Она лежала в лазарете, – в разговор вмешалась Пенни.

– Ах, ясно, – он покачал головой. – Ладно, мисс Ньютон... тогда к вам вопрос. Знаете, как называется эта посуда?

Он взял в руки керамическую чашку, из которой торчала какая-то ручка. Сначала я не поняла, почему он показывает мне миску с ложкой для супа, но вдруг я припомнила, что видела что-то подобное рядом с алтарём Салли.

– Это... ступка с пестиком, верно? – наконец, я выцарапала название из памяти. Надеюсь, задержка в ответе была недолгой.

– Верно, – он поставил ступку на стол. – Приятно удивили, мисс Ньютон. Садитесь, пожалуйста. И, поскольку, сегодня все живы и присутствуют, хочу перед началом лекции обсудить с вами следующую неделю. Нам предстоит начало цикла лабораторных работ, и я должен рассказать вам о паре моментов: перед началом цикла у вас будет тест на знание химической посуды. Раздаточные материалы в конце урока у меня со стола возьмёте. В тестах у всех вопросы будут разные, но вся посуда будет из этого перечня. Будьте так добры выучить, чтобы потом вы стакан с мерной колбой не путали, как ребята до вас. Надеюсь, это понятно?

По классу разнеслось бурчание и несколько человек закивало.

– Вот и славно! А теперь, по поводу внешнего вида – поднимите руки те, кто носит контактные линзы, – несколько человек подняли руки. – Итак, во время лабораторных лучше линзы не носите. Или возьмите защитные очки у лаборантки. Помню, были случаи, когда ребята касались линз грязными руками, так потом еле вытаскивали. А я полагаю, не у всех есть желание лечить роговицу в начале учебного года.

Чёрт, я на урок пришла, или слушать ужастики?

– Кстати, одежду из синтетики я бы тоже вам не рекомендовал в лабораторию надевать. Моя коллега однажды пришла в синтетическом платье, колготках капроновых, так ещё и халат был из синтетики. Так знаете что? Переливала кислоту из пробирки, и тонкая струйка полилась прямо по центру халата. Прожгло и халат, и платье, и что под ним...

– Так у нас форма из синтетики! – я подняла руку. Если это так, то перед химией ещё придётся бегать и переодеваться, и после неё – тоже.

– Как из синтетики? – он посмотрел на меня так, будто у меня было две головы.

– Наши рубашки вискозные.

– Как вискозные? Они всю жизнь делали из хлопка... подойдите-ка сюда.

Ой, чувствую, зря я это сказала. Я осторожно встала из-за парты и подошла к столу.

– Вот тебе ножницы, можешь кусочек отрезать? – он дал мне маленькие маникюрные ножницы. Я отвернулась и срезала с внутреннего шва небольшой кусочек. Папа меня прибьёт... – Спасибо. Итак, леди и джентльмены! Сейчас вы увидите самый лёгкий способ проверки химического состава ткани.

Он порылся под столом и вынырнул со стеклянной посудиной в руках.

– Итак, это называется чашка Петри. В бытовых условиях заменяется любой тарелкой, какую не жалко, – чашка Петри выглядела как дно стеклянной банки. – Итак, искомую ткань кладём в чашку, и теперь нам нужны спички. Не знаю, провозит ли кто с собой их, я вас только с вейпами на улице вижу, у меня свои есть... – он открыл пачку спичек, взял одна и чиркнул её о край. Та тут же вспыхнула. – И здесь, начинается магия.

Пламя коснулось края ткани, та ярко вспыхнула, но затухла очень быстро.

– Хм... так не должно быть. Хлопок дольше горит, – он потянул носом запах и тут же пошёл к окну. – Гадость... Да, это вискоза. Я это запах ни с чем не перепутаю.

Мистер Коннорс накрыл чашку Петри второй такой же.

– Что ж, администрация школы опять вставляет честным учёным палки в колёса. Я не удивлён, но разочарован. Я поговорю с Аннаит, что она придумает, а пока, мисс Ньютон, возвращайтесь на место. Продолжим тему прошлого занятия, мы говорили о Номенклатуре ИЮПАК...

На этот раз обедала я в одиночестве, потому что Пенни от обеда отказалась из-за того, что забыла тетрадь по экономике в общаге, а Ниша решила разделить обед с веганами. Я взяла тарелку куриного бириани с салатом коул-слоу и молочным коктейлем, притулилась за столиком у стены, собираясь спокойно пообедать, как вдруг ко мне подошла незнакомая девчонка, на полголовы ниже меня.

– Извините, а это же вы Миранда Ньютон?

– Ну допустим, – я повернулась в её сторону, проверив, не запачкала ли лицо едой. – Чем могу быть полезна?

– Я, ну, я в общем... На той неделе в столовой вам моей тарелкой в голову прилетело. Я пришла извиниться.

Вот оно как. Виновницу моих проблем даже искать не пришлось. Испортила мне первую неделю, и теперь ей стыдно стало, а за всю неделю даже не решилась ко мне прийти... Это можно обернуть в свою пользу. Она стояла вся зажатая, поза закрытая, держалась неуверенно. Чувствует вину... с неё можно поиметь денег на оплату скорой. Сумму я пока не знаю, но это не помешает мне стрясти с ней столько, сколько я посчитаю нужным.

– Вот оно что. А я всю неделю думала, кто же мне испортил первую учебную неделю... Мой отец был в ярости, слышали бы вы его... – я издала лёгкий смешок. – Он в гневе страшен, честно вам говорю. Любит меня безумно, голову готов оторвать, если что случится с его принцессой.

Я наблюдала за тем, как с каждым словом она бледнела всё сильнее, а под конец начала лепетать:

– Нет, пожалуйста, давайте без отца... – она всхлипнула и попыталась вытереть слёзы, но только стёрла с глаз тушь. – Я... я бюджетница, я только в том году сюда попала, я не могу вернуться с христианскую школу...

Чёрт, а вот тут я уже перегнула палку. Она не из платников, с неё стрясти ничего не получится. И тогда я обратила внимание на её серьги – бижутерия, камушки маленькие, скорее всего, искусственные, да и пара выпала. Да уж, на позу внимание не обратила, а на платёжеспособность... не быть мне детективом. Только "преступниц" до нервного срыва доводить могу. Стоило её успокоить, пока ко мне не появились вопросы.

– Всё в порядке! Я не собираюсь на вас никому жаловаться! – я улыбнулась, пытаясь выглядеть дружелюбнее. – Меня вообще папа обвинил, что я вру, и что никто не кидал в меня тарелку! Я, наоборот, рада, что вы пришли и сказали, я теперь хоть в свои воспоминания верю!

– Правда? – она шмыгнула носом. – Хорошо... ещё раз извините, что вот так... Я правда не видела, что там, в общем...

– Здесь не столько вы виноваты, сколько те ребята, что подрались.

– Да. Наверное, вы правы.

– Кстати... мы с тобой раньше не встречались. Откуда ты?

– Класс 10-3. Тесса Ларсон.

– Миранда Ньютон, 11-2, – что ж, теперь я знала, что меня нокаутировала десятиклассница. Не самое приятное воспоминание в жизни.

Испанский подкрался незаметно, как маньяк с тряпкой хлороформа. Ладно, если отпустить лишнюю лирику, я не заметила, как быстро прошёл обеденный перерыв и пришло время идти на испанский. Здесь не будет Пенни, которая заступится за меня и объяснит учительнице, что я провалялась всю первую неделю в лазарете, а не злостно прогуливала.

Миссис Суарез оказалась женщиной яркой во всех смыслах. В ярко-розовом костюме с юбкой, шейным платком в цветочек, она прошагала в центр класса и провозгласила:

– Рада вас видеть, мои милые цыплятки! Надеюсь, вы хорошо провели выходные? У нас сегодня будет чем заняться, сдавайте тетради ко мне на стол, и мы... señora, а кто вы? – она посмотрела в мою сторону. Группа продвинутого испанского состояла из десяти человек, и мы сидели небольшим полукругом.

– Миранда Ньютон, – я встала и опустила голову. Казалось, в тот момент я забыла не то, что испанский, но и родной язык тоже.

– Что ж, señora Ньютон, не расскажите ли, почему вас не было на занятии в прошлый вторник? Конечно, на испанском. Полагаю, вы потратили свободное время с пользой и к чему-то готовились, и ваш рассказ будет глубоким.

В тот момент я поняла, что не могу выговорить ни слова вообще. Ни на одном из языков. Я забыла, как говорить в принципе, и попыталась промямлить хотя бы какие-то отдельные слова.

– Placa (тарелка)... la calavera (череп)... en hospital (в больнице)... semana (неделя)... – наверное, это был самый позорный рассказ, который я когда-либо из себя выдавливала.

– Садитесь, Ньютон, – она демонстративно отвернулась. – Надеюсь, к следующему занятию вашему la calavera будет лучше, и я услышу рассказ более достойный. Тогда домашнюю работу и сдадите.

О работе в парах и говорить нечего. Я продолжала выдавать кривые слова раз за разом, и это нельзя было назвать не то, что близким к продвинутому уровнем, но даже уровнем новичка. Новички могли построить хотя бы простейшие предложения, а я не была способна даже на это.

– Abominación... Nunca hables conmigo de nuevo. Por favor... (Мерзость... Больше никогда не говори со мной. Пожалуйста...) – только это моя собеседница и могла сказать. Вызвать у всех отвращение в свой первый день – не то достижение, которого я хотела бы добиться в жизни, но ничего с этим сделать я не могла.

– Siento (Извини), Марша, – я склонила голову. Хочу больше никогда не возвращаться на занятие по испанскому.

Она даже отвечать не стала. Впрочем, на её месте с бы поступила также.

После испанского я хотела смыться так далеко, насколько это было возможно, но меня окликнули.

– Ньютон, разговор есть! – это был Мигель.

– Всё плохо, да?

– Скажу честно – это было настолько плохо, что я порывался выйти из класса, – он скрестил руки на груди. – Почему ты записалась в продвинутую группу с такими знаниями языка?

– Я всегда хорошо знала испанский! Я просто... не знаю. У меня всегда хорошо получалось.

– Оно и видно, как хорошо, – его голос смягчился. – Я хотел помощь свою предложить.

– Помощь?

– Да. Могу позаниматься с тобой испанским в свободное время, если хочешь.

– Ну да... и сколько мне это будет стоить?

– Бесплатно. Считай, я экономлю нервы всем остальным и себе заодно. Я Маршу такой злой сто лет не видел, и, если ты всю группу так на себя натравишь, житья не будет никому. А я этого не хочу.

– Понимаю, к чему ты клонишь. Я согласна.

– Отлично! – Мигель улыбнулся. – Тогда, напиши мне в Ауре во вторник, договоримся о времени встречи. Кстати говоря, о встречах... я надеюсь, к прослушиванию ты подготовилась лучше, чем к испанскому. Не опозоришь меня?

– Не опозорю! – хоть это я могла сказать с уверенностью.

– Охотно в это верю. До вечера, Ньютон!

До вечера, ага. Дожить бы до него, для начала...