Глава 24

Дженни

День назад все было по-другому. Но все это может измениться в мгновение ока — жизнь продолжает повторять это для меня несколькими способами. Она продолжает демонстрировать, что ничто не остается неизменным, и чем больше я пытаюсь держаться, тем больше это вредит мне в процессе.

За последние два года я бесчисленное количество раз была одержима этим моментом. Я думала обо всем, что сказала бы убийце моей матери, если бы встретилась с ним лицом к лицу. Я лежала без сна бесчисленные ночи, глядя в пустоту и представляя, что могло бы быть вместо того, что было.

Случай моей матери был простым, по крайней мере, так они говорят. Другая машина никогда бы не сбила нас. Моя мама свернула с дороги, прежде чем мы столкнулись лоб в лоб. Эксперты сказали, что, если бы мы столкнулись с другой машиной, я бы не пережила столкновения. Я бы закончила так же, как моя мама.

Они так и не нашли другую машину, но по бутылке виски рядом с местом происшествия было видно, что это был случай неконтролируемого пьяного водителя. Отпечатки пальцев не совпадали ни с кем из базы, и других улик не было. У них почти не было подозреваемых и свидетелей, кроме меня. От меня не было никакой помощи. Я ничего не могла вспомнить.

Дело зашло в тупик, и хотя мой отец привлек все ресурсы, работал каждый час в течение дня, мы так и не получили ответов. Нам приходилось жить с неизвестностью.

— Он в душе. Он там уже больше часа, — говорит Юнги. Он останавливается перед дверью спальни Чонгука.

Тэхен позвонил мне двадцать минут назад, отчаянно объясняя, что мне нужно немедленно приехать домой.

— Мы не знаем, что с ним не так. Он позволил Каю выбить из него все дерьмо сегодня на ринге. Он даже не пытался, — недоверчиво говорит Тэхен.

— Хорошо, — говорю я. Я кладу руку на дверь, чтобы толкнуть ее.

— Эй, — говорит Юнги, останавливая меня, — я знаю, что он мог облажаться. Черт, это Чонгук, он определенно облажался. И я не знаю, что происходит между вами, ребята, но я знаю его всю свою жизнь, и я никогда не видел, чтобы он так себя вел с кем-то раньше.

Я киваю, не имея сил что-либо сказать в ответ, и вхожу в спальню Чонгука. Если бы только Юнги знал.

Чонгук не замечает меня, когда я открываю ширму в душе, он даже не моргает. Я вхожу, полностью одетая, и сдерживаю вскрик. Вода обжигающе горячая. Как будто выбить из него все дерьмо было недостаточным наказанием. Я убавляю горячую воду, делая ее сносной для обычного человека.

Он сидит, опустив голову, склонив голову между коленями, на нем все еще боксерские шорты. Он никак не показывает, что знает, что я здесь. Может быть, он и не знает. Он слишком глубоко погружен в свои мысли, наказывая себя снова и снова.

Сколько раз он делал это? У меня было мало времени подумать об этом, по-настоящему обдумать ситуацию. Все встало на свои места — отказ от алкоголя, эпизоды ПТСР, Чонгук предупреждает меня держаться от него подальше. Он действительно верит, что он плохой человек, и при других обстоятельствах я бы тоже так подумала.

В течение многих лет я убеждала себя, что у человека, который сделал это, не было ни сочувствия, ни сердца. Как он мог жить с самим собой после того, что он сделал, не признаваясь в этом? Но все не так, как кажется, особенно когда ты знаешь только одну сторону.

Вода стучит по его спине и мягко стекает по волосам. Стеклянная душевая перегородка густо пропитана паром — мы задыхаемся, втягивая себя в непостижимую реальность. Это заставляет нас взглянуть правде в глаза.

Я опускаюсь перед ним на колени, вода пропитывает мою футболку и штаны. Наконец он поднимает голову. Его глаза встречаются с моими, когда он наклоняет голову дальше в поток воды. Они опухли. Его лицо покрыто засохшей кровью, и я почти протягиваю руку, чтобы прикоснуться к нему, но останавливаю себя.

Это кажется нереальным. Все это время я верила, что покончу с этим, если только узнаю, из-за кого моя жизнь перевернулась с ног на голову. Теперь, заглядывая в глубины души человека, ставшего причиной трагедии, я понимаю, что это совсем не то, что я себе представляла. Нет никакого завершения или чего-то близкого к тому, что, как я думала, повлечет за собой этот момент.

Есть только сердечная боль и горе.

Скорбь по моей матери. Скорбь по этим отношениям, какими бы они ни были. Скорбь по всему, во что меня когда-либо заставляли верить. Но больше всего я скорблю о потере того человека, которым я являюсь, когда я с Чонгуком, потому что я никогда больше не буду такой.

Никто никогда не сможет заставить меня чувствовать так, как он, но и никто никогда не сможет сломить меня так, как он. Хуже всего то, что я слепо доверила Чонгуку все, что у меня было. И он показал мне, почему я не должна была этого делать.

— Чонгук, — ловлю я себя на том, что говорю.

Он открывает рот, чтобы заговорить, и кровь сочится из его губы. Ни звука не доносится, и он опускает голову.

Я больше ничего не говорю. Я не знаю, что сказать. В мире нет слов, которые могли бы оправдать эту ситуацию. Вместо этого я хватаю бутылочку шампуня и выливаю его себе на руки. Я вплетаю пальцы в его волосы, нежно поглаживая их, в последний раз ощущая их на своей коже.

Моя одежда давит на меня, но я стираю засохшую кровь с его лица. Наливая гель для душа в руки, я намыливаю его шею, плечи и руки, которые я научилась ценить за последние несколько месяцев.

Он наблюдает за мной. Его пустые глаза, лишенные надежды, ищут в моих то, чего я не могу дать в этот момент или, может быть, когда-либо. Прощение.

У меня разрывается сердце, когда я вижу его таким. Разбитый и пустой. Но чего он ожидал, что произойдет? Нам обоим было бы легче, если бы он держался от меня подальше.

После того, как я заканчиваю мыть его, мы сидим под душем. Тишина пронизана каждым невысказанным словом, каждой эмоцией. Как до этого дошло?

Наконец-то я снова начала быть счастливой, а потом свет погас быстрее, чем появился. Меня бросили в океан, и я снова тону, и никого не осталось, чтобы спасти меня.

Встав, я протягиваю ему руку. Он смотрит на нее, но не берет. Вместо этого он отталкивается от пола в душе и встает. Я вывожу его из душа. Я протягиваю ему полотенце, беря одно для себя из шкафа слева от меня.

— Почему ты здесь? — его голос звучит хрипло, и на несколько секунд я опешила.

— Ты хочешь, чтобы я ушла?

Он в отчаянии качает головой. — Дженни, ты должна ненавидеть меня. Ты должна кричать на меня, ты должна быть на пути в полицейский участок или позвонить своему отцу, чтобы сказать ему. Но вместо этого ты здесь, черт возьми, моешь меня.

Он прав. Я должна сделать все эти вещи. Но ни одна из них ничего не изменит. Возможно, они могут даже ухудшить ситуацию, если это вообще возможно.

Я пожимаю плечами и выхожу из ванной. В комнате Чонгука есть кое-что из моей одежды с прошлой недели, поэтому я переодеваюсь в сухую футболку и джинсы.

— Мне нужно знать правду, — твердо говорю я, когда он выходит из ванной.

Он кивает, но не смотрит на меня. Тишина, прежде чем он начинает говорить, оглушительна. Мои руки дрожат в предвкушении. Даже при том, что у меня есть представление о событиях, которые он собирается рассказать, ничто не может подготовить меня к словам, которые срываются с его губ.

— Это было в ту ночь, когда мой отец ушел от нас. Я был не в том настроении. Мы с Каем пошли к нему домой и выпили. Много. Кай мог видеть мою боль, и он предложил мне Шевроле своего отца... Я не думал, что кто-то будет на этой дороге. Я никогда не видел никого на ней, когда темнело, — говорит Чонгук. Он крепко зажмуривает глаза, как будто воспоминаний слишком много, а боль слишком невыносима.

Я не могу перестать думать, что ничего этого не случилось бы, если бы я не заставила маму вернуться. Мы были бы дома еще до захода солнца. Ни Чонгук, ни я не прошли бы через такой травмирующий опыт. Где бы мы сейчас были? Насколько другой была бы моя жизнь? Чувство вины пронзает меня насквозь, чувство, к которому я привыкла за последние два года.

— Я ехал слишком быстро. Дорога была обледенелой. Я потерял контроль... — голос Чонгука дрожит, но он продолжает, — с этого момента я помню только части и обрывки. Я помню, как выходил из машины. Я помню, как набирал 911. Я хотел остаться, пока не приедет скорая, но Кай потащил меня к машине. Он все время повторял: «Подумай об Лисе, подумай о своей маме».

Он опускает голову на руки. Страдание пульсирует по всей комнате, прижимаясь ко мне и погружая нас обоих в неопровержимый мрак.

— Я хотел сдаться полиции, но не смог... из-за Лисы. Мой отец ушел, и я тоже не мог оставить ее. Моя мама тогда только начала работать в больнице, ей мало платили, и я знал, что мой отец не оставил нам ни цента, — объясняет он.

Моя грудь сжимается от его признания. Мое сердце и разум скручены друг против друга и разорваны на части, вынужденные разделяться. Я понимаю, с чем пришлось столкнуться Чонгуку, какие решения он был вынужден принять после своего проступка. Но это не успокаивает пустоту в моей груди.

Трудно внушить ему это. Я ожидала, что, придя сюда сегодня вечером и услышав, что он сделал с моей мамой, мне будет легче. Я надеялась, что это заставит меня возненавидеть его. Я этого не сделала, и это ранит больше всего.

— Было время, когда все это не имело значения. Через год после несчастного случая я собирался сдаться полиции. Я позвонил Каю, чтобы предупредить его, но он отговорил меня от этого, — Чонгук сглатывает комок в горле.

— Кто-нибудь еще знает? Кроме Кая?

— Джин знает.

Конечно. Теперь все это имеет смысл. Джин держался со мной отстраненно, и он единственный, кто знает, как справляться с эпизодами Чонгука. Кусочки головоломки складываются воедино. Все более вопиюще, чем когда-либо прежде.

— Как ты мог проводить со мной время? Поделиться со мной личными моментами? Эта чушь про «ты и я», Чонгук. Ты когда-нибудь собирался сказать мне или собирался просто написать это в своем дурацком дневнике? Может быть, даже написать одну из своих автобиографий, основанных на этом?Мой голос повышается, и слезы наворачиваются на глаза. Я больше не плачу. Я перестала чувствовать себя беспомощной. Я перестала так себя чувствовать уже два чертовых года. Я так устала от всего. Каждая испорченная вещь, которая продолжает происходить со мной.

— Я не знал, как тебе сказать.

— Как насчет: «Эй, я стал причиной автокатастрофы, в которой погибла твоя мама»... это... узнать вот так, после всего, что мы сделали вместе... это как будто для тебя все было извращенной игрой, — мой голос срывается, и я делаю глубокий вдох. Мне больше нечего сказать. Я онемела, но в то же время все болит.

Я не могу ясно мыслить. Я повсюду — застряла в кошмаре, не в силах вырваться. Мои слезы жаждут вырваться наружу, а уши разрываются от стука моего бьющегося сердца. Внутри меня идет война. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и сдерживаю слезы.

Чонгук падает на колени перед дверью. — Дженни, мне так жаль. Я сделаю все, что угодно. Я сдамся... во что бы то не стало.

Мое сердце сжимается при виде него. Я пытаюсь проглотить комок в горле, но он не проходит. Я никогда не думала, что увижу Чонгука в таком положении. Конечно, не тогда, когда я впервые встретила его. Я говорю себе продолжать дышать. Это все, что я могу сделать.

Мои ноги движутся к нему. Я кладу руку ему на щеку, наслаждаясь этим моментом — это последний раз, когда я позволяю себе это сделать. Его тепло под моими прикосновениями наэлектризовывает меня. Его полные сожаления глаза находят мои, и он кладет свою руку поверх моей.

— Ты не плохой человек. Ты просто поступил плохо. Ты совершил преступление. Я не думаю, что, сдавшись полиции, ты чего-то добьешься. Ты и так достаточно страдаешь, — я имею в виду каждое произнесенное слово. У меня была вся ночь, чтобы подумать об этом, но от этого не легче, наоборот, — и я не ненавижу тебя... Но я не могу быть с тобой. Я не могу тебя видеть. Я не могу быть твоим другом. Каждый раз, когда я буду смотреть на тебя, я буду видеть человека, который забрал мою маму. Я не хочу презирать тебя, потому что то, что у нас было, было хорошим, даже если все это было построено на лжи.

Я доверяла ему больше, чем кому-либо другому. Чонгук знал все это время. Знал меня, знал, что он сделал. И все же он позволил мне впасть в отчаянье.

Дыши. Вдох. Выдох.

— Дженни... все было по-настоящему. Ты и я, мы настоящие... — начинает он, но я качаю головой.

Он ничего не может сказать, что могло бы это изменить. Нет никаких действий, которые можно было бы предпринять, чтобы исправить это. И в этот момент я ничего так не хочу, как повернуть время вспять.

Я убираю руку с его щеки и заставляю себя поставить одну ногу перед другой. Я направляюсь к двери, оставляя Чонгука на коленях умолять о прощении. Я не думаю, что когда-нибудь в своей жизни столкнусь с чем-то более трудным.

Это до тех пор, пока я не слышу три слова, которые заставляют мое сердце сжиматься в груди. От них у меня перехватывает дыхание. Они почти заставляют меня остановиться и вернуться назад.

Почти.

— Я люблю тебя, — говорит Чонгук.

Слезы, которые я сдерживала, текут по моим щекам и не останавливаются. Сколько раз может разбиться сердце? Было ли моё когда-нибудь целым с самого начала?

Я ничего не могу сделать, чтобы облегчить эту боль. Мое сердце вырвали из груди и раздавили. Я пытаюсь успокоиться, пока не выхожу из этого проклятого дома, жалея, что вообще сюда приехала. Желая, чтобы я осталась дома с папой, веря, что человек, который забрал мою маму — монстр. Потому что это, знание того, что Чонгук был водителем, причиняет мне боль больше, чем что-либо когда-либо.

Мое зрение затуманено, и я не знаю, куда иду. Все, что я знаю, это то, что мне нужно убраться от него как можно дальше. Но безнадежно убегать от чувств, которые разрывают меня на части кусочек за кусочком.

Улицы пусты, лишь изредка в мою сторону светят фары. Я продолжаю идти, ставя одну ногу перед другой, позволяя своему разуму разгуляться. Думаю, о каждой подсказке, которую я упустила прошлой осенью, обо всем, что привело к этому. Как я могла так сильно ослабить бдительность? Как я влюбилась в человека, которого ненавидела последние два года?

Не осознавая, что направляюсь в этом направлении, я оказываюсь перед домом Розе. Мне больше некуда идти. Я не могу пойти домой к отцу, потому что он поймет, что что-то не так, и рассказ ему об Чонгуке, обо всем, принесет больше вреда, чем пользы. Может быть, мое суждение затуманено тревожными мыслями об Чонгуке и о том, что я чувствую к нему, даже после того, как узнала правду.

— Малышка, — Розе открывает дверь. Ее глаза пристально смотрят на меня, — о, нет, — она обнимает меня, и это то, что заставляет меня полностью сломаться. Рыдания вырываются из глубины моей груди, и мне кажется, что я не могу набрать достаточно воздуха в легкие.

— Дыши, дыши, — Розе гладит меня по спине и сжимает еще крепче.

Я никогда раньше так не плакала. Я тону в собственных слезах, и никто не может вытащить меня на поверхность.

— Мне... некуда идти, — мне удается произнести эти слова в перерывах между рыданиями.

— Ты можешь оставаться здесь столько, сколько тебе нужно. Давай, давай сойдем с крыльца, — Розе ведет меня внутрь и в свою комнату, — я принесу тебе стакан воды, — она поворачивается, чтобы направиться на кухню.

— Я люблю его, — признаюсь я вслух, не уверенная, говорю ли я сама с собой или с Розе.

Она поворачивается ко мне и берет меня за руку. — Я знаю.

— Но я не могу быть с ним, — я пытаюсь убедить себя, потому что все, что я хочу сделать прямо сейчас, это притвориться, что это не реально. Я хочу верить, что Чонгук не тот, кто забрал у меня мою маму.

— Нет. Ты не можешь полагаться на то, что он исцелит тебя, когда он тот, кто сломал тебя.

И я думаю, что это то, чем я занималась. Я потеряла частичку себя, когда умерла моя мать. Чонгук починил эту деталь, когда вошел в мою жизнь, или, по крайней мере, я думала, что он это сделал. Оказывается, он был тем самым, кто забрал ее в первую очередь. В конце концов, никто не может исцелить меня, кроме меня самой, независимо от того, насколько прочна сила любви.

Я сворачиваюсь калачиком на кровати Розе и плачу. Я плачу по девушке, которая думала, что ей наконец-то стало лучше. Я плачу по парню, который так же сломлен, как и я, и сделал неправильный выбор. Я плачу по своему отцу, который никогда не узнает, кто отнял жизнь у его жены. И, наконец, я плачу из-за всего, во что я когда-либо верила.