9.2

Он очнулся на широкой кровати под парчовым балдахином, расшитым узором «северное сияние». Комната была убрана богато, но безлико. Вряд ли кто-то использовал ее постоянно. Окон не было, только камин и массивная дверь с крошечным витражным окошком. Другая дверь, скрытая занавеской, по всей видимости, вела в уборную и купальню.

Рядом, сбросив с себя шкуру белого медведя, служившую одеялом, спал обнаженный Кинтаро. Как видно, зверя его накормили, и он набрал достаточно сил для метаморфозы. Итильдину хотелось прикоснуться к нему, обнять, но другая жажда заглушила его порыв. Где-то здесь, в башне, был Лиэлле. Или хотя бы его следы, его вещи. Или хотя бы коварная чародейка, с которой наконец можно встретиться лицом к лицу. Он спустил ноги с кровати, проверил дверь. Заперта, как и следовало ожидать. Дверь открывалась вовнутрь, так что выбить ее невозможно. За ней, насколько можно разглядеть из окошечка, тянулся пустой коридор без окон. Наверное, подвал или нижние этажи башни. Он заглянул в камин. Дымоход перегораживала железная решетка. Понятно, что-то вроде роскошной тюрьмы.

Прежде чем вернуться в кровать, Итильдин сбросил облегающие шелковые штаны — единственный предмет одежды, которым его снабдили из уважения к эльфийской стыдливости. Можно подумать, от нее хоть что-нибудь осталось за эти годы. Он залихватски стиснул член Кинтаро, который тотчас под его рукой воспрянул к жизни, и сообщил без обиняков:

— Я не трахался пятьдесят семь дней! — понимая, что в точности копирует кавалера Ахайре, его развратный тон и шаловливые жесты.

— А я даже не дрочил, — хриплым со сна голосом отозвался Кинтаро. — Лапами неудобно.

Он посадил эльфа к себе на грудь и потянулся губами к его паху. Итильдин выдержал только несколько мгновений сладкой пытки, ему не хотелось долгих прелюдий. Приподнявшись, эльф оседлал бедра степняка и принял в себя его напряженную плоть, не заботясь о смазке. Сейчас он приветствовал даже боль: она как нельзя лучше напоминала, что они все еще живы. Тело жаждало чувствовать, наслаждаться, любить. Итильдин припал к груди Кинтаро, как к шее жеребца, и задал ему такую скачку, что запыхались оба. Пятьдесят семь дней без секса — это чертовски много. Итильдин наверняка был единственным эльфом, кому могла прийти в голову подобная мысль.

— Он смотрит на нас. В дверное окошко, — прошептал он, склонившись к уху Кинтаро. — Тот фарри с косичками, что встретил нас.

— Пусть обзавидуется, — ухмыльнулся вождь.

Видно, отчаявшись дождаться, пока они займут более благопристойную позицию, человек вошел, ногой отворив дверь, поскольку руки были заняты. Его губы, и так узкие, были сжаты чуть ли не в линию, брови нахмурены. Он пробормотал довольно отчетливо:

— Отвратительно. Хоть бы прикрылись.

Но от эльфа не ускользнул его мимолетный взгляд. Для благочестивого последователя Пророка в нем было слишком много похоти.

Ханжа, как и все арисланцы. «Мой варвар обработал бы его за неделю», — подумал Итильдин и сам изумился своим мыслям. «Мой варвар», ну надо же.

Фарри поставил поднос с едой на столик, сбросил с плеча на кровать ворох одежды.

— Хватит лизаться, одевайтесь, — сказал он нетерпеливо. — Госпожа ждет вас. Не вздумайте играть в героев и устраивать скачки по коридорам. Я сам вас провожу, и даже без кандалов.

Он говорил на всеобщем свободно, но его твердый акцент буквально резал слух. Это выглядело нарочито, будто он презирал чужой язык, на котором приходится говорить, и заодно собеседников. По виду и одежде слуга, а не охранник — у него не было никакого оружия, кроме короткого арисланского кинжала за поясом. Слишком нагл для слуги. Похоже, в доме Дэм Таллиан он занимает не последнее место и теперь злится, что его так унизили, приставив служить пленникам, в придачу еще и мужеложцам. Однако Итильдин помнил его глаза, мокрые от слез. Грубость фарри могла быть маской, скрывающей истинные чувства.

Кинтаро раскопал в ворохе одежды широкие штаны из черного атласа, похожие на те, что он носил в Искендеруне. Они так нравились Лиэлле, вспомнил эльф, и тоска сжала его сердце с новой силой. Если Альва здесь, почему он не встретил их?

Слуга между тем разливал вино по бокалам, звякая стеклом о стекло, будто у него дрожали руки. Боится он их, что ли? В буран он не побоялся подойти к зверю. Впрочем, тогда они были истощены и не представляли опасности. А сейчас даже сдержанный эльф боролся с желанием броситься прочь из комнаты, во всю мощь легких призывая Лиэлле.

— Парни, вы того, не волнуйтесь, — сказал слуга миролюбиво. — Здесь он, ваш рыжий. Что ему сделается!

Да уж, похоже, по их лицам можно было читать, как по книге. Слегка расслабившись, они оделись и поели, вдруг обнаружив в себе зверский аппетит. Слуга наблюдал за ними, сидя на кровати и болтая ногой. Дверь он прикрыл, но не запер, и это успокаивало. Все-таки они не были пленниками, просто Дэм Таллиан не хотела, чтобы они разгуливали по ее владениям без присмотра.

Слуга был не юн и не стар — молодой мужчина, лицо которого носило отпечаток отсутствия возраста, свойственный всем тем, кто имеет дело с магией. Он не был ни красив, ни миловиден, но обладал той привлекательностью, что дает уверенность в себе и внутренняя сила. Искусный воин с тренированными мышцами; не исключено, что не менее искусный любовник. Итильдин вдруг ощутил к нему беспричинную симпатию. Один из немногих в черной башне, этот человек не желал им зла.

— Меня звать Хатт-аль-Хиде, — сообщил слуга внезапно, будто устав прикидываться молчуном. — Это значит «сердце пустыни». Можно просто Хатталь. Я из бану килаб, слыхали?

— «Сыны собак», нэ? — осклабился Кинтаро, припомнив свой скудный фарисский словарь. Он любил обламывать наглецов, а фарри был такой наглец, что у степняка руки чесались задать ему трепку. И не только руки, если говорить откровенно.

Хатталь ничуть не смутился.

— Мы псы Пророка, — с достоинством парировал он.

— Ты пес Дэм Таллиан, — проворчал степняк.

— Никак на ссору нарываешься, вождь? — Хатталь явно был доволен, что удалось вывести варвара из равновесия. Обращение выдавало, что он много знает о них. Тогда, в буране, он назвал Итильдина Древним, и раньше, чем смог взглянуть на его лицо и уши.

Эльф будто невзначай наступил степняку на ногу и сказал примирительно:

— Извини моего друга, Хатталь. Он нервничает, так же как и я. («Ни хрена я не нервничаю», — проворчал Кинтаро). Благодарим тебя за спасение. Меня зовут...

— Я знаю, кто вы такие, — Хатталь оборвал его без всякой учтивости. Любит дразнить гусей, как видно. — Моя госпожа вас давно поджидает. И уже начинает терять терпение. Так что не будете ли вы так любезны приподнять свои задницы и последовать за мной?

Так они и поступили не прекословя, хотя Кинтаро сверкнул глазами, и на скулах его заиграли желваки.