6.8

Приступив к службе, вождь эссанти только укрепился в своем мнении. В свои шестнадцать лет изящный и стройный халиддин Кисмет в совершенстве овладел искусством, как одним взглядом или движением бедра превратить жизнь здорового половозрелого мужчины в ад. Обычной для арисланцев целомудренной стеснительности он был лишен начисто и обожал появляться полураздетым перед слугами и стражниками, словно и за людей их не считая. Только хитрый блеск глаз выдавал, что ему далеко не безразлична реакция на его наготу.

Вождь проклинал про себя долбаные арисланские законы. Не будь их, мальчишка бы давно получил, что хотел, и перестал бы издеваться над окружающими. Жертвами его становились не только охранники и слуги, но и вполне добропорядочные аристократы, приближенные ко двору. Кинтаро сам видел, как рыдал в саду юный сын министра, безжалостно высмеянный халиддином за возникшую от его же прикосновений эрекцию. Будь это в другой стране, Кинтаро знал бы, как утешить симпатичного кроткого мальчика, но ему совсем не хотелось загреметь в арисланскую тюрягу, так что он силком себя удержал.

Те, в чьи обязанности входило следить за поведением принца, смотрели на его шалости сквозь пальцы. Конечно, старший наставник что ни день читал ему нотации о правилах приличия, а временами тем же занимался и великий визирь, но вся эта занудная болтовня мальчишке в одно ухо влетала, а в другое вылетала. Однако не было сомнений, что стоит ему зайти чуть подальше в своих развлечениях, и наказание будет суровым. Рассказ Сигмара это подтверждал. В Арислане существовала поговорка, в переводе с фарис гласившая: «Что позволено халиду, не позволено халиддину». В данном случае она имела буквальный смысл. Халид — высокий красивый мужчина с аккуратно подстриженной бородкой — всюду появлялся в сопровождении двух телохранителей. Говорили, что они и спят в его спальне (разумеется, исключительно из соображений безопасности). Это были высоченные молчаливые близнецы-тарны с роскошными соломенными шевелюрами и скульптурными мускулистыми телами. «Молочные братья халида», — пояснил Сигмар, безуспешно пытаясь подавить двусмысленную усмешку. «А, молочные братья, само собой, — Кинтаро покивал с глубокомысленным видом. — Сосали вместе... молоко, ага. Хватит ржать, я же не сказал "мужское"!»

Юный же халиддин тосковал по мужским объятиям, даже не понимая толком, чего ему хочется. А может, он и понимал, только боялся и стыдился своих желаний, а также возможных последствий. Выливалось все это в истерики, капризы и жестокие эксперименты над ближайшим окружением, которое в подавляющем большинстве состояло из привлекательных молодых мужчин, ничего не имеющих против мужской любви — кридан, марранцев, степняков, тарнов, верлонцев. Кинтаро подозревал, что цель у халиддина вполне определенная — спровоцировать на то, чтобы его завалили и отымели не спросясь. Тогда ретивого любовника можно примерно наказать, а перед самим собой прикинуться невинной жертвой. Через некоторое время подозрение это превратилось в уверенность, а уж кого халиддин выбрал очередным кандидатом, было очевидно. Кого, как не дикого кочевника, у которого должно крышу сносить от одного взгляда на гладкую юношескую попку.

Кинтаро едва не скрипел зубами, когда халиддин непринужденно проводил рукой по его плечу или колену, будто бы невзначай толкал бедром, проходя мимо, на несколько мгновений прижимался всем своим гибким горячим телом во время импровизированных тренировок с мечом. В такие моменты вождь эссанти с бесстрастным лицом принимался усиленно думать о холодной тюрьме с железными решетками, скотоложестве или о толстой монахине, щупавшей его, десятилетнего, в монастырской кладовой. Только выдержка воина степи помогала сохранить самообладание, а еще — гордость. Мальчишке придется умолять его, и точка. Кинтаро не видел причин, почему бы этому не произойти.

До сих пор отношения с особами королевской крови складывались у него вполне удачно. Все они при ближайшем рассмотрении оказывались земными и плотскими созданиями, способными так же отдаваться страсти, как последний щенок из племени эссанти. Куда только девался их царственный вид! Взять, например, криданского короля. На свой лад он был не лишен привлекательности, несмотря на возраст, и как-то раз Кинтаро едва поборол искушение его поцеловать, когда они вместе склонились над картой. Возможно, он в итоге так бы и сделал, но король, видно что-то почувствовав, больше к вождю эссанти так близко не подходил. Тогда Кинтаро переключился на принцессу Тин-Тин, как ее все называли. Стоило влезть к ней ночью в окно — и она тут же сдалась, несмотря на весь свой неприступный вид. Покойного сынка Таргая с некоторой натяжкой тоже можно было причислить к особам королевской крови, коль скоро отец его гордо именовал себя королем. Кинтаро никому не рассказывал, что как-то поздним вечером подловил энкинского щенка в темном коридоре и трахнул — просто чтобы знал свое место.

С халиддином Кинтаро тоже мог бы так поступить, но это значило сделать то, чего тот и добивался. Такого степняк позволить себе не мог. «А вот хрен тебе!» — злорадно думал он, во время занятий рукопашным боем невозмутимо держа тяжело дышащего халиддина в объятиях или обнимая его одной рукой и показывая, как натягивать лук.

Так неделя шла за неделей, а юный соблазнитель сдаваться не собирался. Он взял моду шастать перед Кинтаро в одном полотенце на бедрах, постоянно норовящем сползти. Еще он пристрастился расспрашивать его о сексуальных привычках жителей степей, да с живописными подробностями. Во время таких разговоров принц откидывался на подушки, приоткрыв губы, словно для поцелуя, томно вздыхал, да еще как бы бессознательно поглаживал себя по разным местам. Дело обычно происходило в сумерках, наедине, за закрытыми дверями, и у Кинтаро после таких сеансов едва пар из ушей не валил. Сменившись, он даже не успевал дойти до дому: сворачивал по пути в первый попавшийся бордель и выбирал себе шлюху помоложе, с тонкой талией и узкими бедрами. Если он все-таки добирался домой сразу, то устраивал там полное непотребство. Только после пары-тройки бурных сексуальных актов воспоминание о прекрасных карих глазах несколько тускнело в памяти.

— Дай поспать, чокнутый жеребец! — стонал рыжий, пытаясь зарыться в подушки. Тогда Кинтаро перекидывал эльфа через плечо и тащил его в сад, где имел в свое удовольствие до рассвета. Как же славно держать в любовниках Древнего, которого можно трахать без сна и отдыха, не особенно боясь что-нибудь ему повредить. Впрочем, и рыжий был не так уж против аппетитов Кинтаро, как старался показать.

— Ну как, ты там еще себе кровавых мозолей не натер? — интересовался он за завтраком. И немедленно нарывался на наглядную демонстрацию.

Но как ни хороши его любовники, неизведанный плод всегда кажется слаще.