МОЙ ЕДИНСТВЕННЫЙ
Ты можешь бегать и убегать изо всех сил, но фокус-то в том, что убежать от себя ещё никому не удавалось...
Сесилия Ахерн
POV Len
Я пошел просить милостыню, как это обычно бывает, вовсе не из-за хорошей жизни. До сих пор в памяти всплывает образ отца, посиневшего от злости и орущего на всю улицу:
- Убирайся из моего дома, мерзкое отродье! Чтобы ноги твоей тут больше не было! Жалкая подстилка...
Я рыдал и умолял сжалиться надо мной, но отец был непреклонен. Ему было плевать, что без еды я загнусь через неделю. Но я ошибся - с упомянутого дня прошел месяц, а я все еще жил. Снег уже ложился на землю, но не таял, едва коснувшись её. Начинались морозы.
Я зарабатывал себе на жизнь игрой на скрипке - единственной вещью из той далекой жизни, что была раньше, до смерти о-папы. А сейчас я целыми днями мерзну на улице, пиликая на музыкальном инструменте. При этом я зарабатываю настолько мало, что мне не всегда хватает даже на батон хлеба и бутылку воды. А ведь когда-то я жил в хорошо обеспеченной семье, был на домашнем обучении и ходил в музыкальную школу. Последнее мне особенно нравилось. Я играл на скрипке, вкладывая всю душу в любую мелодию, будто бы погружаясь в другой мир, мир нежных и трепетных симфоний и этюдов...
Вот и теперь я находился в другом измерении, в котором нет невзгод и лишений, лишь бескрайние просторы, поля с сочной свежей травой, ярко-голубое небо и музыка, завораживающая, непроизвольно заставляющая забывать обо всем на свете...
Прохожий кинул монетку в раскрытый чехол от скрипки. Звон очередного заработанного гроша отозвался колокольным набатом в моей голове. Я слабел с каждой секундой и еле стоял на ногах, но настойчиво продолжал водить смычком по струнам, прекрасно понимая, что если я остановлюсь, то просто-напросто умру.
Мир кружится перед глазами, закрываю их, но меня тут же начинает качать из стороны в сторону, как березку на сильном ветру.
"Нет, лучше не закрывать глаза вовсе," - решил я и волевым усилием смог разлепить веки.
Странная штука эта жизнь. Для кого-то она легкая, такие люди живут на всем готовом, за ним все делают другие, а они, знай себе, понукают всеми и живут припеваючи. И имеют все, что только захотят.
А есть те, кто трудится не покладая рук, но при этом ничего не имеют. Почему так получается? Чем люди отличаются друг от друга? Ведь всех когда-то родил о-папочка, все были детьми, а стали такими разными...
Люди идут мимо, не замечая за своими раздумьями ничего вокруг.
Силы иссякли, и я облокотился на кирпичную кладку забора спиной. Но ни на секунду не прекращал играть.
Помирать, так с музыкой...
Начал играть похоронный марш. Ух, и веселая же это штука - жизнь.
Руки медленно опустились, скрипка упала на асфальт. Я сполз на землю. В голове пронеслись слова о-папы:
- Пора избавиться от этой вредной привычки!
- Какой, папочка?
- Надеяться, Леонард. Надеяться...
А на что я сейчас надеюсь, на что? Кажется, что уже и не на что больше надеяться.
Хм... оказывается все же есть...
POV May
Эта... Этот... Даже слов нету! Приличных...
Бессердечная тварь! Вот! Ненавижу! Как же я его ненавижу... Нет... Я его люблю. С того самого момента, как наши взгляды пересекались. Из всех окружающих его омег, он смотрел только на меня, меня одного. Это льстило. Даже очень.
С тех пор прошло уже больше пяти лет, но ничего не поменялось, лишь появилось кольцо на безымянном пальце и метка на шее. Мне так хотелось ребенка. Маленького альфочку, и чтобы он был похож на Дана, но в ответ на мои мольбы о маленьком карапузе, муж всегда отвечал одно и тоже:
- Ты же любишь свою работу, вот и не надо ее бросать из-за какого-то мелкого ходячего недоразумения .
Меня всегда очень оскорбляли эти слова, но потом я понимал, что имел в виду Даниэль. Надо и для себя пожить. Но ведь мне уже и так двадцать три. Всё, что я мог сделать для для себя, уже сделал. Карьера дизайнера, муж, дом, доход от продажи приличный...
Так почему же еще рано говорить о сыне?
И вот в один прекрасный день мы окончательно поругались с Даном. Он наотрез отказался воплощать мою мечту о ребенке в реальность. Я промолчал, но как только муж ушел на работу, собрал свои вещи и покинул дом, в котором счастливо прожил пять лет.
Я шел по улицам, а по щекам текли слезы. Почему он не хочет войти в мое положение? Не хочет понять меня?
Как будто под мое настроение послышалась музыка. Очень грустная и нежная мелодия. И чем дальше я удалялся от дома, тем отчетливей слышал как кто-то играл на скрипке. Закончилась одна мелодия, заиграла другая... третья...
Я начал оглядываться, в поисках источника и взглядом наткнулся на мальчика.
Он был плохо одет: тоненькая курточка, очевидно, не спасала от порывистого, пронизывающего до костей декабрьского ветра, шапки и перчаток не было вовсе... Он дрожащими пальцами водил смычком и перебирал струны. Такой хрупкий, бледный и всеми покинутый...
Я долго вглядывался в черты этого ребенка. Меня отрезвил похоронный марш, который он заиграл. Было видно, что парнишка прилагает титанические усилия, чтобы не свалиться... Но все же не смог удержаться на ногах. Скрипка выпала из его рук и с глухим стуком упала на землю. Мальчик сполз по забору вниз. Зажмурив глаза, он попытался встать, но так и не смог.
Люди проходили мимо, не обращая внимание на горе маленького человека.
Тогда я, побросав все свои чемоданы, бросился через дорогу, чтобы помочь ему. Чудом меня не сбила машина, несшаяся на полной скорости и не собиравшаяся останавливаться.
- Господи! - воскликнул я, дрожащими руками пытаясь извлечь из кармана пуховика телефон.
Набирая первый попавшийся номер, я думал лишь об одном: "Только бы успеть! Успеть..."
- Дорогой, я сейчас не могу разговаривать. Я перезвоню по...
- Дан, скорей ты мне очень нужен. Быстрей...пожалуйста... Умоляю... Приезжай...
Трубка выпала из моих ослабевших рук, я упал на колени и попытался как можно аккуратнее растормошить мальчика.
POV Len
В первый раз я не смог открыть глаза сию же секунду. Но со второй попытки это получилось. Ноздри защекотал ненавистный с самого детства запах лекарств, заставляющий вспоминать о гибели папы... Я перевел взгляд вправо: капельница, возвышавшаяся длинным тонким столбом с просвечивающим физраствором. "Мерзость какая", - пронеслось у меня в голове. Боль воспоминаний пронзила каждую клеточку моего бренного существа, как только я вновь сделал попытку забыться.
Вскрикнул...
Отрывками перед глазами проносились недавние воспоминания...
Где я? Неужели я жив? Кто меня спас?
Вопросы, одни лишь вопросы, а ответов нет...
— Очнулся, милый?
Голос раздался рядом с койкой. Делаем выводы — ответы сейчас получу. Но попытка открыть рот, а тем более что-либо произнести, закончилась моей капитуляцией.
— Тебе сейчас нельзя говорить. Потерпи немного. Я позову доктора.
Незнакомец встал рядом, его лицо озарила счастливая улыбка, глаза сияли...
Я как будто выпал из реальности. Мгновения жизни утекает безвозвратно, а я все никак не мог вернуться из какого-то параллельного, совершенно другого мира.
Врач не сказал мне ничего того, чего бы я не знал. Состояние полного истощения... Больше времени проводить на солнце, пить витаминчики, хорошо питаться... Все!
И вот мы снова остались наедине. Мне не терпелось узнать об этом солнечном человеке со столь искренней улыбкой как можно больше. Да и вряд ли я теперь смогу жить, не видя его постоянно. Он как наркотик... Мой личный наркотик...
— Кто... — мой собственный голос показался мне откровенно жалким.
— Что? — незнакомец продвинулся ближе и даже немного наклонился.
— Кто ты... Вы?
— Я? Меня зовут Май. Мой муж привез тебя сюда. Я так за тебя испугался, когда ты упал тогда... на улице. Помнишь?
—Май... Красивое имя, — прошептал я, губы все еще не слушались меня полностью.
Омега, а в принадлежности к слабому полу я ни на минуту не мог сомневаться, смутился, его щеки приобрели слегка розоватый оттенок, делая Мая еще прекрасней... Слишком красив, слишком привлекателен. От таких куколок, как он, не возможно оторвать взгляда. Их вряд ли встретишь на улице. Скорее на каким-нибудь показе мод, когда они легкой походкой будут идти по подиуму, мастерски демонстрируя одежду и, конечно же, выставляя на показ все свои личные достоинства.
— А твое... твое имя? — на меня смотрели чуть ли не умоляюще. Такие огромные серые глаза.
— Лен. Я Леонард.
— Ты сбежал из дома? Да? — в его глазах не было жалости или безразличия, только безграничное сочувствие и всепоглощающая забота.
— Нет. Меня выгнали.
— Как... — Омега вскочил на ноги, взгляд мечет искры. — Кто эти ужасные люди? Я хочу посмотреть им в глаза. Как они могли выгнать на улицу такое чудо!!
Какой все-таки Май эмоциональный! И вообще, я счастлив — меня назвали "чудом". Горжусь собой!
— Так, — омега о чем-то вспоминает, несется к выходу и лишь у двери останавливается, поясняя:
— Тебе поесть надо. Ветром ведь сдувает...
Вот так у меня и появилась настоящая семья. Даниэль и Май первое время после больницы носились со мной как с фарфоровой куклой:
— Тебе не дует?
— Не жарко?
— Суп, наверное, уже остыл. Подогреть?
— Подоткнуть одеяло?
— Сейчас подушку взобью!
— Принести воды?
— Почитать?
— Побыть с тобой?
— Температура не поднялась?
— Ты плохо себя чувствуешь? Может быть вызвать врача?
Ну и дальше в таком же ключе. С одной стороны я себя чувствовал королем положения — вокруг бегали, суетились люди, готовые исполнить мою малейшую прихоть. Как говорится: любой каприз за ваши деньги. А с другой стороны, мне казалось, что я нагружаю спасших меня, добрых и отзывчивых, готовых помочь в любую секунду хозяев. От этого я сам себе был противен. Как можно так опуститься? Как мне только не стыдно эксплуатировать ИХ?
Но как только я хоть мельком затрагивая тему того, что я вполне уже в состоянии все делать сам, Май начинал рыдать:
— Не уходи! Умоляю... Не бросай меня одного. Я так тебя люблю! Полюбил сразу как только увидел твое изможденное лицо...
И убей, Всевышний, меня на месте, если я понимал хоть слово из его истерики. Но тайна вскоре раскрылась, когда светящийся от счастья и радости Май и немного задумчивый, но от этого не менее восторженный Дан зашли в выделенную мне комнату.
— Ленни, хороший мой, теперь к тебя есть семья. Все документы для усыновления готовы, хочешь на них взглянуть?
Усыновление? Что за черт?
Листы бумаги перекочевали мне на колени. Я не прочитал ни слова. На глаза сразу попались вензеля подписей моих спасителей. Все остальное было совершенно не важно.
* * *
С тех пор мы жили настоящей семьей. Меня вечно баловали и откармливали, всеми возможными способами убеждая в том, что врач сказал побольше кушать. Чему я, конечно же, совсем не верил! Скажут ведь тоже...
Жили мы долго и счастливо и умерли бы непременно в один день, да вот приключилось со мной одно происшествие, изменившее весь уклад моей жизни, перевернув его с ног на голову.
А случилось это на девятнадцатом году жизни. Я поступил в Высшее музыкальное училище, что, несомненно, очень престижно.
Меня, как и всех, поселили в общежитии. Хотя это скорее походило на многоквартирный дом — в каждой комнате по одному человеку, да еще и альфы с омегами, конечно же, не забудем про бет, проживали в разных концах здания.
Мне не спалось на новом месте. Уж очень сильны были мои переживания. Найду ли я себе друзей? Хотя нет, неправильный вопрос. Захочет ли кто-нибудь водится с таким... как я?
* * *
Тонкие, изящные, аристократические
пальчики скользят по клавишам, порождая музыку в абсолютной тишине. Его глаза прикрыты, как будто он переживает нечто, дарующее блаженство. Волосы распущены. В лунном свете, что льется через огромное окно напротив и падает на музыканта, он кажется каким-то нереальным, пришедшим из другого мира, сошедшим с Небес, призванным защищать нас своим искусством, окутывать гаммами, не позволять сделать дурной поступок, навредить ближнему своему...
Волшебство музыки резко рассеивается, его глаза распахиваются, и наши взгляды пересекаются.
— Что ты здесь делаешь? — его голос столь же божественен, сколь и игра на фортепиано. Глубокий, завораживающий...
Я теряюсь и не могу ответить, да и искусством использовать слова не владею. Вот что ему сказать? Что? Прогонит в любом случае...
— Прошу прощения, что помешал Вам...
— Не стоит извиняться, юное создание. Ты не совершил ничего предосудительного.
— И Вы не расскажете куратору, что я не сплю по ночам?
Он рассмеялся. Звонко и громко, как смеются дети, не отягощенные заботами, вечно свободные...
— Ты, наверное, новенький. Знаешь, я ведь тоже в первый день не смог сомкнуть глаз целую ночь.
— Правда?
— Зачем мне тебе врать? — на его лице появилось задумчивое выражение, — а ну-ка, подойди сюда, — поманил меня пальцем незнакомец. Я вдруг очень четко ощутил, что это именно незнакомец. А папа всегда говорил, что с незнакомыми людьми разговаривать нельзя. И зря ведь не послушал хорошего совета.
Подошел, остановился, жду. Не знаю чего именно, просто жду... скорее всего, хоть какой-нибудь реакции.
— Как тебя зовут?
— Леонард, — незамедлительно отвечаю я.
— А я — Элиас. Будем знакомы, солнце.
Я опешил... меня так даже отцы не часто называли, а тут...
— У тебя сейчас такой удивленный- преудивленный взгляд.
— Простите...
— За что ты извиняешься? М?
— Просто... — мой лексикон закончился. Из-за него ведь! Сидит, сверлит меня своими потрясающими ярко-синими глазами. А я тоже хорош, заливаюсь румянцем, как школьник на первом свидании. Хотя... у меня ведь никогда даже друзей настоящих не было, не то что парня.
— Ладно, — Элиас вскочил с табурета. — Будем отучать тебя смущаться, солнце.
— А... — договорить мне не дали, просто по-старинке заткнув рот поцелуем, как это обычно делал а-отец, чтобы закончить речевые излияния о-папочки. Грубо, конечно, и неприлично прерывать говорящего, но это ничего, особенно если это первый поцелуй в твоей жизни, а его губы такие мягкие и так нежно ласкают твой испуганный столь неожиданным напором язычок. Сердце начинает биться быстрее, дрожь проходит по всему телу, хочется вечно находиться во власти этих нежных рук, обнимающих тебя, как самое дорогое сокровище на свете.
Я плавится от прикосновений Элиаса. Я растворялся в них. Но вот волшебство закончилось, распалось на миллионы, нет, миллиарды искорок, пробежавшихся по всему телу. С головы до ног.
Возможно, мои глаза были полны удивления или... не знаю чего, но Элиас снова рассмеялся. Я понимал, что смеются надо мной, но был почему-то совсем не против.
* * *
С тех пор мы часто с ним встречались именно здесь, в этом самом зале, что в лунном сиянии казался порождение чего-то нереального, даже можно сказать, волшебного... Но и при свете дня помещение было немного таинственным: деревянный паркет под старину, хрустальная люстра с лампочками, походившими на свечи, огромные окна, занимающие почти всю восточную и северную стену, ночью их занавешивали тяжёлыми бордовыми бархатными шторами, посреди зала гордо стоял белый рояль, а рядом с ним - небольшая скамеечка, отделанная красным атласом, на стенах в позолоченных рамах висели портреты, на которых были изображены надменные безразличные лица, предыдущих директоров Академии, взирающих на нас через века, под каждым изображением была табличка с именем и годами жизни, там были Франсуа Морген (1583 — 1649 ), и Александр Шульц (1824 — 1867) — самый молодой на тот момент композитор, и даже Камилла Картраирс (1930 — 1947)... Все это придает помещению величественность, и любой случайно забредший сюда человек, перемещается на несколько столетий назад, в те времена, когда Академия была только построена, когда ее новые владельцы только ступили на порог этого замка. Здесь проходили балы, на которых разодетые в пух и прах щеголи приглашали юных дам в роскошных платьях, отделанных шёлком, на очередной танец.
Здесь принимали гостей на званых обедах и подавали им изысканные блюда на серебряных подносах. Возможно, там, на улице, где сейчас находится какое-то современное строение, раньше наследник замка, дрался на дуэли за свою будущую жену, которая после родила ему шестерых детей. Возможно, здесь, перед этим самым роялем, в лунную ночь перед Рождеством молодые люди давали друг другу обет вечной любви... Каждый сможет увидеть все что угодно. Для этого надо лишь немного фантазии, и тогда любая мечта сможет стать явью.
Именно так и произошло со мной и Элиасом...
День за днем мы становились все ближе и ближе. С нашей первой встречи он больше меня не целовал, что, конечно же, немного огорчало.
Как выяснилось, альфа был прекрасным человеком и... композитором. Улыбчивый и незлопамятный, он был центром всеобщего внимания. Омежки липли к нему на каждом углу, а мне оставалось лишь молча сверлить их глазами, прожигая дыры в их спинах, когда Элиас вежливо, но упорно отстранял от себя слишком настойчивых преследователей. Да, конечно, альфа ничего не обещал мне, но чувство ревности стало постоянно меня преследовать.
Оно не давало спокойно вздохнуть днем и вечно мучило по ночам. И сколько я не убеждал себя в том, что полностью безразличен Элиасу и даже надеяться мне не на что, только зря потрачу все нервы. Сердце находило миллионы причин, чтобы заставить голос разума замолчать и перестать нести всякую чушь.
Я люблю его... Полюбил тогда, при первой же встрече, при свете луны...
Любовь? Как ее можно описать? Вроде бабочек в животе? А знаете, чем можно сравнить этих "бабочек в животе"? Когда слишком долго сдерживаешь все в себе, больше не остается сил ни на что другое, кроме как думать о том, что эта любовь причиняет настоящую адскую боль! И это чувство продолжает разъедать тебя изнутри, пока ты в полном одиночестве не прольешь накопившиеся слезы и не выплачешь всех этих бьющих о стенки гортани бабочек.
Но все же что такое настоящая любовь?
В словаре говорится, что любовь — это чувство самоотверженной сердечной привязанности.
А для меня - это чувство привязанности, медленно перерастающее в манию. Мне не хочется отпускать Элиаса от себя ни на мгновение!
Что же мне делать?
* * *
— Солнце, что с тобой? — как-то раз остановил меня Элиас. В последнее время я старался, как можно реже попадаться ему на глаза.
— С чего Вы взяли, что что-то случилось? - я пытался подавить дрожь в голосе, однако плохо у меня это получалось.
- Да об этом уже наверное вся Академия знает — Леонард О'Скай замкнулся в себе и никого не подпускает... Новость дня, можно сказать! - в глазах Элиаса загорелись озорные огоньки.
— Нам надо поговорить, Лен, солнце.
— Нет, не надо, — один Всевышний знает как я боялся того, что он хочет мне сказать. Казалось, что именно сейчас, когда я начал жить по-настоящему открыто, не скрывая правды о своей жизни, все может оборвать этот разговор.
Схватив меня, не особо, впрочем, сопротивляющегося, Элиас поволок моё тряпичное тело в тот самый зал.
Приложив к только что закрытой двери, мне на ухо прошептали:
— А мы все таки поговорим...
Но слов не было, были лишь прикосновения. Нежные, лишающие сопротивления, заставляющие безропотно подчиняться. Он медленно провел руками вниз от плеч до запястий. Мурашки предвкушения пробежали по моей спине.
Потом все изменилось: одна рука оказалась на талии, другая — на бедре, притягивая меня ближе к Элиасу.
— Малыш, что с тобой случилось? Ты так отдалился от меня...
Открыл рот, порываясь ответить, но не смог бы при всем желании. Альфа творил нечто...
Меня словно пушинку подхватили под ягодицы, заставляя обвить его бедра ногами. Спиной я был прижат к стене, а вперед мне не давало упасть присутствие Элиаса.
Его действия были резкими, как будто он торопился. Но ведь я не убегал. Я был готов отдаться ему, чтобы он понял, какое я по сравнению с ним ничтожество. Мне было страшно. Но ради того, чтобы все закончилось здесь и сейчас, можно было сделать все что угодно. Лишь бы потом не было больнее сдирать пластырь с кровоточащей раны на сердце...
— Так не пойдет, солнце.
Элиас властно, но в той же мере нежно приподнял мою голову за подбородок. Наши взгляды пересеклись. Я смотрел в огромные голубые озера его глаз и умирал от желания всегда быть с ним рядом.
— Не знаю, что творится в твоей прелестной головке, Солнце... Но... Я впервые испытываю такое чувство. Мне хочется, чтобы ты был всегда у меня на виду. Чтобы знать, что ты делаешь каждый день. Видеть твое лицо. Смотреть, как ты улыбаешься. Ловить твой взгляд, пробуждающий во мне странное волнение... Я не понимал, что это за чувство, но сейчас я с точностью могу сказать... Я люблю тебя, Лен. Люблю каждую черту твоего лица, люблю твои руки, извлекающие из скрипки чарующие звуки, люблю твою походку и стиль одежды. Ты мой единственный и я тебя люблю, Солнце...
У меня перехватило дыхание. Никогда я не слышал таких слов, даже сказанные кому-то другому. Никогда...
— Пр... Правда? — с надежной произнес я.
— Правда. Я полюбил тебя с первого взгляда, Солнце.
Теперь я точно уверен, что все будет хорошо. Моя жизнь в надежных руках и зря я боялся того, что не нужен.
— Элиас... я... я... тоже люблю тебя... и хочу быть с тобой навеки!