17|| Стук.

Ночь после визита Черепа тянулась бесконечно. Сидели на кухне, пили уже остывший чай, перебрасывались редкими фразами. Шамиль молчал, смотрел в одну точку, барабанил пальцами по столу. Наргиза ушла в комнату, но не спала — слышно было, как она ворочается на скрипучей кровати.

— Не верю я ему, — сказал наконец Турбо. — Мир ему нужен, как мне прошлогодний снег.

— А мне кажется, правду сказал, — подал голос Вова. — Джавиду действительно выгоднее отсидеть тихо. Если он сейчас начнёт войну, ему впаяют ещё — и прощай амнистия.

— Амнистия, — хмыкнул Марат. — Кому она нужна, эта амнистия? Он и так откинулся бы года через три.

— Ладно, — Шамиль встал, хрустнул спиной. — Завтра решим. А сейчас спать. Утром башка свежее.

Разошлись. Алеся с Валерой легли, прижались друг к другу, долго молчали. В темноте было слышно, как за стеной кашляет Шамиль, как где-то далеко лает собака, как по стеклу царапает ветка — тополь под окном, голый, скрюченный. На секунду Алеся замерла. Потому что про родителей она как-то не думала последнее время — столько всего навалилось. Марат к ним пару недель назад заходил, Алеся — ни разу.

— Надо съездить к родителям, — сказала она твёрдо. — Обязательно надо съездить. Пока не поздно.

— Съездим, — согласился Турбо. — Завтра и съездим. Череп дал сутки, так что время есть.

———

Утром, за завтраком, Алеся подняла этот разговор. Шамиль выслушал, нахмурился, но кивнул:

— Дело говоришь. Родителей бросать нельзя. Тем более — неизвестно, что завтра будет.

Решили так: Алеся, Марат и Вова едут к родителям. Валера остаётся с Шамилем — мало ли что. Адидас хотел было возразить, но Шамиль оборвал:

— Ты там нужнее. Сестру проводишь, заодно с Диларкой увидишься. А мы тут с Валерой посидим, не пропадём.

Сборы были недолгими. Наргиза собрала сумку с едой — пирожки, варёные яйца, солёные огурцы в банке, сало в газете завёрнутое.

— Матери передашь, — приговаривала она, укладывая. — Небось, кормится кое-как.

Алеся обняла её на прощание крепко-крепко.

— Тёть Наргиза, вы тут берегите себя.

— Не учи учёную, — отмахнулась та, но по глазам видно было — тепло ей.

———

Поехали на трамвае до работы матери.

Хлебозавод встретил их запахом сдобы и гулом машин. Проходная, вахтёрша в тёплой кофте, очередь из таких же, как они, — пришли передачки передать, весточку.

— Дилару? — переспросила вахтёрша. — А вы кто ей будете?

— Дети, — сказала Алеся. — Дочь и сыновья.

Вахтёрша посмотрела на них, покачала головой:

— Дождалась. Ну, подождите тут, сейчас смену перекроют.

Ждали долго, почти час. Вышла мать, уставшая до синевы под глазами. Увидела их, остановилась, будто не веря. Потом всплеснула руками:

— Алеська! Маратик! Вовка! Вы откуда?

Бросилась обнимать, прижимать к себе, пахло от неё хлебом, потом и ещё чем-то фабричным, но родным. Алеся прижалась к матери и заплакала — первый раз за долгое время. Мать гладила её по голове и приговаривала:

— Ну чего ты, чего ты, дурочка. Всё же хорошо, живы-здоровы.

Сели на лавочку у проходной. Мать достала сигарету — Алеся удивилась, раньше она не курила. Затянулась, выпустила дым в серое небо.

— Рассказывайте, — сказала коротко. — Как вы там?

— Нормально, — Вова улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. — Живём. Работаем.

— Работаете, — мать усмехнулась невесело. — Знаю я вашу работу. Мне Марат звонил, говорил, что у Шамиля вы. Шамиль — мужик серьёзный, это я знаю. Но и вокруг него тоже серьёзные люди бывают. Вы там поосторожнее.

— Мы осторожно, мам, — Алеся взяла её за руку. — Ты не волнуйся.

— Не волноваться, — мать вздохнула. — Легко сказать. Ты на меня посмотри — в сорок лет как в шестьдесят. Работа эта, жизнь эта... А вы хоть едите нормально?

— Едим, мам. Тётка Наргиза кормит.

— Это хорошо, — мать кивнула. — Передавай ей спасибо. А отцу звонили?

Повисла пауза.

— Нет, — сказал Марат. — А где он?

— Не знаю, — мать махнула рукой. — Разругались совсем. Я у нему не хожу. Но вы съездите, отец всё-таки.

Алеся посмотрела на Вову. Тот пожал плечами.

— Ладно, — сказала Алеся. — Съездим.

———

Пятиэтажка с облупленной штукатуркой. Внутри пахло щами, табаком и сыростью. Нашли комнату, постучали. Открыл мужик в майке-алкоголичке, хмурый, лысоватый, поглядел недоверчиво:

— Кого надо?

— Нам Кирилла, — сказала Алеся. — Отца.

Мужик обернулся в комнату, крикнул:

— Кирюха, выходи, дочь пришла!

Из глубины комнаты вышел отец. Алеся его сначала не узнала — осунулся, постарел, седина в волосах, руки дрожат. Увидел детей, замер. Потом шагнул к ним, обнял троих сразу, прижал к себе.

— Дети, — сказал хрипло. — Приехали. А я уж думал — забыли.

— Не забыли, пап, — Адидас похлопал его по спине. — Как ты тут?

— Живу, — отец отстранился, вытер глаза рукавом. — Заходите. Не стойте в коридоре.

В комнате было тесно, бедно, но чисто. Отец заметался — чай ставить, достал печенье, конфеты из тумбочки.

— Вы садитесь, садитесь, — говорил он суетливо. — Я сейчас.

Сели на продавленный диван. Алеся огляделась — ни одной фотографии на стенах, ничего родного. Чужое жильё, чужая жизнь.

— Ты как, пап? — спросила она осторожно. — Не болеешь?

— Болею, — признался он, садясь напротив. — Давление, сердце. И работа тяжёлая. Но ничего, терпим. А вы как? Слышал, вы с матерью не живёте? У Шамиля?

— У Шамиля, — подтвердил Марат. — Нормально.

Отец помолчал, покрутил в руках сигарету, не закуривая.

— Я вот что хотел сказать, — начал он с трудом. — Вы это... Вы меня простите, если что. Я знаю, что не был вам отцом нормальным. Мать вашу довёл до развода. Вы уж простите, дурака.

Алеся смотрела на него и чувствовала, как в груди что-то сжимается. Злости не было — только жалость. И странная, давно забытая нежность.

— Мы не злимся, пап, — сказала она тихо. — Ты как хочешь, так и живи. Мы не судьи.

Отец кивнул, сглотнул. Помолчали.

— А Валера твой где? — спросил он вдруг.

— Дома остался, — ответила Алеся. — С Шамилем.

— Хороший парень, — отец качнул головой. — Ты его береги. И себя береги.

Он достал из кармана мятую десятку, протянул Алесе:

— На, возьми. Хоть немного. Я знаю, что мелочь, но чем могу.

— Пап, не надо, — Алеся отшатнулась. — У нас есть.

— Бери, — он сунул деньги ей в руку. — От души.

Алеся сжала купюру в кулаке. Вова отвернулся к окну, за которым темнел заводской двор.

———

К деду Макару добрались уже в сумерках. Старик сидел на крыльце, курил, смотрел на дорогу — будто ждал.

— А, явились, — сказал он, завидев их. — А Валерка где?

— Дома остался, — ответил Вова. — С Шамилем.

— Ну, понятно, — дед Макар поднялся, хрустнул коленями. — Заходите. Ужинать будем.

В доме было тепло, пахло щами и сушёными травами. Сели за стол, дед Макар разлил суп по тарелкам, достал хлеб.

— Рассказывайте, — велел он. — Чего в городе?

Вова рассказал про Черепа, про его предложение, про раздумья Шамиля. Дед Макар слушал, хмурился, теребил ус.

— Джавид, значит, мир предлагает, — проговорил он наконец. — Хитрый. Очень хитрый. Он, если вы уедете, спокойно отсидит, выйдет — и всё начнёт сначала. А если вы останетесь — война. И его на киче закопают свои же, потому что он авторитет потеряет.

— И что делать? — спросил Вова.

Дед Макар помолчал, потом ответил:

— Не знаю, парень. Тут только вам решать. Но помни: если вы уедете — вы всю жизнь будете бегать. Если останетесь — будете воевать. Третьего не дано.

———

Назад в город возвращались поздно.
Трамвай дребезжал, качало на стыках. Вова молчал, смотрел в темноту. Город проплывал за окном — огни, витрины, очереди у магазинов, милицейский патруль на углу.

На остановке сошли, пошли к дому. У подъезда курили какие-то парни — при виде них насторожились, но, разглядев, расслабились. Свои, с района.

— Череп искал вас, — сказал один. — Велел передать — ждёт ответ.

Марат кивнул, прошёл мимо.

Вошли в подъезд, поднялись на свой этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта.

— Странно, — сказал Вова.

Толкнул дверь. В прихожей горел свет. Из кухни доносились голоса — Шамиля, Турбо, и ещё один, знакомый.

Они вошли в кухню.

За столом сидел Череп. Напротив него — Шамиль, с каменным лицом. Валера стоял у окна, бледный, сжав кулаки.

— А, вся семья в сборе, — улыбнулся Равиль, увидев вошедших. — Отлично. Как раз вовремя.

Он поднялся, поправил пиджак. За его спиной, в дверях, стояли двое — те самые, что в прошлый раз ждали на лестнице.

— Сутки прошли, — сказал Череп. — Я жду ответ.

Шамиль медленно поднялся, посмотрел на него в упор.

— Мы уедем, — сказал он глухо. — Все. Завтра же.

Череп улыбнулся шире.

— Умное решение. Очень умное.

Он повернулся к выходу, но на пороге остановился, обернулся к Турбо:

— Ты, парень, запомни: если я тебя ещё раз в Казани увижу — разговор будет короткий. Понял?

Валера молчал, смотрел в пол.

Череп вышел. Дверь захлопнулась.

В тишине было слышно, как за стеной лает собака, как где-то далеко гудит заводской гудок — одиннадцать вечера, ночная смена заступает.

— Собирайтесь, — сказал Шамиль. — Завтра утром уезжаем. В Свияжск, к деду Макару. А там видно будет.

Начались сборы. Быстрые, молчаливые. Вещей было немного — всё самое нужное в рюкзаки. Наргиза ходила по кухне, собирала еду в дорогу. Алеся помогала ей, и руки у неё дрожали.

— Не бойся, — сказала Наргиза тихо. — Всё будет хорошо.

— А если нет?

— Если нет — значит, нет. Но пока есть — надо жить.

Турбо вошёл на кухню, сел на табуретку, устало потёр лицо.

— Валер, — позвала Алеся. — Ты как?

— Нормально, — ответил он. — Устал просто.

Она подошла, обняла его, прижалась к плечу. Он обнял её в ответ, уткнулся лицом в волосы.

— Завтра уедем, — прошептал он. — И всё начнём сначала.

— Вместе?

— Вместе.

За окном стемнело окончательно. В комнатах горел свет, слышались шаги, редкие фразы. Обычный вечер перед дальней дорогой. Только очень тревожный.

Марат с Вовой сидели в комнате, курили в форточку. Шамиль ходил по кухне, что-то обдумывал. Наргиза мыла посуду, хотя мыть уже было нечего.

— Ложитесь спать, — сказала она. — Завтра рано вставать.

Никто не пошевелился.

И тут раздался стук в дверь.

Громкий, настойчивый.

Все замерли.

— Кто там? — спросил Шамиль, подходя к двери.

Ответа не было. Только стук — снова, ещё громче.

Шамиль посмотрел в глазок, и лицо его изменилось.

— Открывайте, — раздался голос из-за двери. — Милиция.

Алеся прижалась к Турбо. В горле пересохло.

Шамиль медленно открыл дверь.