Глава 25: Эхо потери

Дождь льет без остановки, словно небеса неустанно проливают слезы на темную и влажную землю. Каждая капля разбивается о землю с приглушенным звуком, смешиваясь с грязью и кровью, которые сливаются в темной лужи. Воздух насыщен металлическим, резким запахом, который проникает в легкие и отравляет мысли. Ветер воет через развалины мира, который давно перестал знать, что такое мир и покой, и его шепот кажется желанием принести слова утешения, которые никто никогда не услышит.

Лекса стоит неподвижно под мрачным небом, с напряженными плечами, лицом, обращенным к безжизненному телу у ее ног. Дождь скользит по ее щекам, сливаясь с теми слезами, которые она не позволяет себе пролить. Выбора не было. Другого пути не было. И все же тяжесть ее решения давит на нее сильнее, чем она могла бы себе представить.

В ее руке все еще теплый кинжал. Лезвие запятнано алым, которое вода с трудом смывает, как если бы кровь, пролитая, упорно оставляла свой след. Она прижимает его к груди с инстинктивным движением, как будто пытаясь удержать что-то, что ускользает от нее, что-то, что никогда не вернется. Потому что она убила не просто человека. Она убила свою собственную охрану, человека, который был ей верен, который поклялся защищать ее. Но, прежде всего, она убила часть себя, фрагмент доверия, которое когда-то возлагала на Кларк.

Она знает, что Кларк не поймет. Она никогда не сможет понять необходимость ее выбора, срочность защиты своего народа, защиты самой себя. Мир, в котором они живут, не допускает колебаний, не дает места слабости. И все же, впервые за долгое время, Лекса задается вопросом, не ошиблась ли она. Может, Кларк права, ненавидя ее. Может, цена, которую она заплатила за безопасность, оказалась слишком высока. Но эти сомнения — это роскошь, которую она не может себе позволить. Не сейчас. Никогда.

С глубоким вдохом она роняет кинжал. Звук глухой, приглушенный грязью, которая, похоже, готова поглотить оружие, как если бы сама земля хотела стереть следы непоправимого. Сделав последний взгляд на безжизненное тело, она поворачивается и уходит, сердце тяжелее, чем когда-либо.

Кларк медленно просыпается. Ее глаза прищурены, пока тусклый свет комнаты проникает через опухшие веки. Потолок, что нависает над ней, незнаком, но запах в воздухе слишком знаком. Парафин свечи. Невыразимый аромат Лексы. Когда-то этот запах успокаивал ее, заставлял чувствовать себя защищенной, в безопасности. Теперь же он вызывает у нее озноб вдоль спины, отвращение, которое сжимает желудок.

С трудом она поднимается, каждый мускул ее тела жесткий, тяжелый, как будто она несет на плечах весь вес мира. И возможно, так и есть. Возможно, вес, который ее давит, — это все, что пошло прахом между ней и Лексой.

Она закрывает глаза, пытаясь отбросить воспоминания, которые угрожают поглотить ее. Но это бесполезно. Кровь снова предстаёт перед ней, яркая, слишком реальная. Она все еще ощущает тепло жизни, ускользающее из безжизненного тела, отчаяние, сжимающее грудь, когда она кричала Лексе остановиться, когда смотрела, как она совершает поступок, который она не может простить. Боль — это черное пламя, что пожирает ее изнутри, яд, который проникает в ее вены и медленно уничтожает.

Когда-то она любила Лексу всем своим существом. Она верила в нее, в их связь, в возможность чего-то другого, лучшего. А теперь? Теперь она не видит ничего, кроме предательства. Боли. Смерти. Лекса забрала у нее все. Иллюзию будущего. Надежду, что вещи могут измениться. Она сломала это так, как ни одна битва не смогла бы.

Она обвивает руками свое тело, инстинктивный жест, защитный от холода, проникающего в ее душу. Тишина комнаты гнетет, как кокон одиночества, в котором Кларк чувствует себя пойманной. Она бы хотела двинуться, убежать от всего, но не может. Еще нет.

В коридоре, едва освещенном тусклым светом факелов, Лекса идет медленными шагами. Каждая клетка ее тела кричит ей остановиться, повернуться и уйти. Оставить все. Но она не может. Ей нужно увидеть ее. Ей нужно поговорить с ней. Она должна знать, есть ли еще что-то, что можно спасти, существует ли хотя бы слабая надежда на исправление необратимого.

Она останавливается перед дверью, которая отделяет ее от Кларк. Ее рука колеблется всего в нескольких сантиметрах от ручки. Время кажется замедленным, каждая секунда тянется в бесконечность, полную колебаний и страха. Но прежде чем она успевает постучать, из тени выходит фигура.

Медсестра, которая ухаживала за Кларк, смотрит на нее темными глазами, с невозмутимым выражением лица. Но на ее лице просматривается след сочувствия. Лекса смотрит на нее, сердце бьется в груди, надеясь, молясь.

«Ты не можешь войти», — говорит женщина, ее голос спокойный, но неумолимый. «Кларк не хочет тебя видеть. И она не дала объяснений.»

Эти слова поражают ее, как удар ножом в грудь. Лекса едва вздрагивает, дыхание перехватывает в горле. Долгую, бесконечно долгую секунду она стоит неподвижно, не в силах говорить, не в силах двигаться. Она смотрит на закрытую дверь, как если бы могла пройти через нее силой воли.

Но она знает, что не может. Она знает, что это наказание, которое она заслуживает. Кларк выбрала. И ее выбор был ясен, как резкий удар меча.

Медсестра опускает взгляд, понимая боль, которую она только что причинила. Но ничего не говорит. Сказать нечего. Лекса делает шаг назад, сердце разрывается с каждым ударом. Комок в горле слишком тесен, боль слишком сильна.

Она остается там еще на мгновение, с влажными глазами, челюсть стиснута в отчаянной попытке не поддаться отчаянию. Затем она поворачивается и уходит, шаг тяжелый, дыхание сбивчивое.

А за ней остается только закрытая дверь. И тишина.

Дождь перестал идти, оставив после себя холодный воздух, пропитанный влажным запахом промокшей земли. Лекса идет по развалинам Полиса, тяжелый плащ на плечах, дыхание, которое превращается в маленькие облака в холодном воздухе. Каждый шаг — как камень, каждая мысль — как открытая рана.

Кларк не хочет ее видеть.

Слова медсестры все еще звучат в ее голове, сопровождаемые тупой болью от отказа, который она ожидала, но от этого он не стал менее разрушительным. Она надеялась, вопреки всякой логике, что Кларк примет ее. Что она хотя бы даст шанс объясниться. Но Кларк не хочет объяснений. Она не хочет смотреть на нее.

И, возможно, она права.

Лекса сжимает кулаки, ногти врезаются в ладони, почти разрывая кожу. Каждое решение, которое она приняла, было для блага своего народа. Каждый выбор, даже самый жестокий, был необходим. Но тогда почему она ощущает эту пустоту? Почему уверенность, которая была у нее еще недавно, колеблется, как пламя в буре?

Ей нужно двигаться вперед. Ей нужно отпустить.

Она направляется в зал совета, где ее ждут лидеры других племен. Она не может позволить себе колебания. Не сейчас. Никогда. Но, пока она идет по длинному коридору, тяжесть ее собственного сердца, кажется, тянет ее все ниже.

Тьма комнаты кажется более удушающей, теперь, когда дождь перестал падать. Кларк смотрит в потолок, глаза очерчены тенями. Ее тело жесткое, дыхание прерывистое.

Она знает, что Лекса была там.

Ей не нужно, чтобы кто-то ей это сказал. Она почувствовала это. Как далекое эхо в груди, зов, который она не хочет слушать. Она закрыла глаза, задержала дыхание, надеясь, что если она останется неподвижной достаточно долго, присутствие Лексы исчезнет в пустоте.

Но это не так. Потому что Лекса повсюду. В запахе воска и пепла, который пропитывает стены. В шепотах стражников за дверью. В ране, которую она носит в себе и которая не прекращает кровоточить.

Она закрывает глаза, пытаясь забыть, но все, что она видит — это кинжал в руке Лексы. Красное, смешивающееся с дождем. Глухой звук тела, падающего на землю. Осознание того, что что-то между ними сломано навсегда.

Она не может остаться здесь.

Она с трудом поднимается с кровати, каждое движение ее тела протестует. Ей нужно уйти. Из этого места, из этой истории, из боли, которая поглотит ее, если она останется здесь еще. Она еще не знает, куда пойдет, что будет делать. Но она знает, что больше не может жить в тени Лексы.

Совещание — это череда пустых слов. Лекса слушает, но не слышит. Лица перед ней размыты, голоса глухие. Она думает о Кларк. Думает о том, что скажет ей, если только ей позволят. Думает, что бы она сделала, если бы время можно было вернуть.

Но время никогда не возвращается.

Когда совещание заканчивается, Лекса уходит в свои покои. Стоит перед окном, смотря на город внизу. Она знает, что Кларк не останется. Она знает, что потеряет ее. Возможно, она уже потеряла ее. Но она также знает, что должна отпустить ее. Потому что, впервые, она задается вопросом, стоит ли мир, ради которого она пожертвовала всем, той цены, которую она заплатила.