#11

Промаявшись полночи без сна, Алекс все же поднялся с постели. Он уже давно не слышал звуков, доносящихся из гостиной. Звенящая тишина давила на уши. Пугала до истерики. Сначала Алекс, наоборот, не мог слушать звуки шагов, бряканье осколков, которые Трэвис сметал, прибираясь после погрома, шум воды на кухне. Он стоял, уперев лбом дверь, и мысленно молил Трэвиса простить его. Он даже сначала, больше ведясь на желание, чем на здравый смысл, хотел было выйти и попросить прощение, сказать, что не хотел так, что дурак клинический, что больше так не будет, но одернув себя, остался стоять на месте.

Воздух в комнате будто выкачали, стало трудно дышать, стены давили теснотой, выталкивали наружу, туда, где можно вдохнуть полной грудью, не боясь, что будешь стоять и хватать ртом воздух как рыба, выброшенная на берег. Все в этой комнате было чужим, не его. Отвратительное чувство, как во сне, будто пришел к себе домой, но это не твой дом, и вообще там чужие люди живут, и тебя здесь совершенно не ждали, иди, ищи свой дом, не зная где он.

Выйдя из комнаты и ступая аккуратно, чтобы старые половицы не заскрипели, направился на кухню. Хотелось, наконец, напиться воды, возможно, что-то перехватить съестного по-быстрому.

Алекса приморозило к полу. Он смотрел на Трэвиса, одиноко сидящего у панорамного окна, из которого лунный свет бил, словно из прожектора. Телескоп, стоящий рядом, наполовину прикрывал полуночника. Трэвис даже не шелохнулся, когда Алекс прошел мимо него на кухню. Напившись вдоволь, подошел к так и не шевельнувшемуся изваянию и сел точно так же, подперев спиной стекло, только с другой стороны от телескопа. Он просто посидит рядом, помолчит. 

Они долго сидели в звенящей тишине, где не было слышно даже своего дыхания, прислушиваясь к чужому. Пока Алекс не услышал тихий всхлип. Он резко повернулся к Трэвису, ошарашено смотря, как тот нервно посмеивается, качая головой.

- Представляешь? Вспомнить не могу. Амнезия видимо заразна. Ты тысячу раз показывал мне это созвездие, а я не могу его найти. Да они же все одинаковые, как ты вообще его находил не понятно. Светят себе и светят. - Глубокий вдох, - Единственное, боюсь, что я так и не вспомню, где оно, тебя-то бесполезно об этом спрашивать, - горькая усмешка.

- Алекс, - сказал тихо, - я тут подумал, - Трэвис вскинул на Алекса глаза, а у того сердце упало куда-то в пятки. - Знаешь? – неуверенно сказал Трэвис, - давай попробуем еще раз, в смысле, я больше не буду к тебе приставать, не буду тебе докучать, это твоя жизнь, ты прав.

Алекс заворожено смотрел на Трэвиса, такого сильного и слабого одновременно. Лунный свет серебрил волосы, он уткнулся подбородком себе в колени, которые обхватил руками, и смотрел немигающим взглядом прямо перед собой. Алекс еще подумал, что странным образом стал зависеть от Трэвиса, что тот привязал его к себе, и что Алекс все это время не мог без Трэвиса никуда и шага ступить. Какой же он жалкий, зависящий от Трэвиса.

- Я ухожу, - сказал он тихо. Ничего больше не добавил.

Трэвис разжал колени, вытянул длиннющие ноги. Разгладил джинсы на колене. Разгладил еще раз.

- Хорошо, - сказал, все разглаживая ткань снова и снова. – Если ты хочешь...

- Да, я хочу, - ответил Алекс.

Трэвис поднял на него глаза, посмотрел с пустым выражением.

- Я понимаю.

Алекс кивнул, встал и пошел собирать сумку. Трэвис все сидел и теребил джинсы на колене, водил пальцем по ткани, ковырял дырки, пока за Алексом не захлопнулась дверь. Просто взял и ушел посреди ночи, даже утра не дождался.

Трэвис встал, постоял немного в тишине, прислушиваясь, но кроме его дыхания звуков больше не было. Он прошел в спальню, равнодушно скинул ноутбук на пол, лег лицом в подушку Алекса. Плотину прорвало, Трэвис закричал, заорал, выворачиваясь, ткнулся лицом в подушку, сотрясаясь от горя. Кажется, он провалился в оцепенение, но вскоре пришел в себя, завыл, вцепившись зубами в угол подушки.

Трэвис не помнил, как прошел остаток ночи. Он мычал и выл, кричал и грыз подушку, обнимал ее, жадно дыша запахом Алекса. К утру Трэвис совсем обессилел, перевернулся на спину, уставившись тупым взглядом в окно. От крика село горло, тянуло в груди, будто зацепили крюком. Небо, сине-серое, стало синим, а потом и зеленовато-розовым, потом просто розовым и, наконец, появилось солнце.

Трэвис встал, как только рассеялась утренняя дымка. Вытащил из кухонного ящика мусорные пакеты и принялся методично, спокойно, дотошно собирать все вещи Алекса – безделушки, рисунки, карандаши, какую-то дребедень, которой не находилось места.

Снял со стены все фотографии, стараясь не смотреть в счастливые молодые лица. Вот это их фотографировал Бен: горизонт завален, все смазано, зато их лица почему-то получились четкими и глупыми от влюбленности. Вот пляж в Доминикане: у Алекса обгорели плечи, а у Трэвиса почему-то только нос. А это они летали в Австрию, катались на сноубордах, не сговариваясь, взяли в прокате борды одного цвета. Трэвис поморщился, сунул снимки в пакет. Первая мысль была все выкинуть, но у него рука просто не поднялась. Собрал все пакеты и припёр в их спальню. Оттуда забрал некоторые свои вещи на первое время, ноутбук, который так же валялся на полу, свои книги и записи. Запер наглухо дверь снаружи. Перетащил свои вещи в комнату для гостей и отправился в строительный магазин. Купил несколько досок соснового распила, увесистый молоток, да упаковку гвоздей. Вернулся домой и, к чертям, заколотил дверь в их спальню, чтобы не было соблазна в нее заглянуть.

Вышел в гостиную, покрутился, не зная, куда спрятаться от тоски, что ходила за ним по пятам. Увидел себя в зеркале – растрепанного, бледного до зелени, с диким взглядом и трясущимися руками. Перед этим зеркалом Алекс как-то поставил его на четвереньки, заботливо подсунув под колени подушку, держал за шею, чтобы Трэвис не вздумал отводить взгляд, и долго, медленно, со вкусом трахал. Трэвис вздрогнул, схватил что под руку попало и запустил в зеркало так, что плечо заныло. Трэвис упал на диван, сползая на пол, скрутился в комок боли и ненависти к миру.

Дни шли за днями, за одинокими, пустыми и частенько бессонными ночами. Иногда Трэвис говорил себе, что Алекс просто уехал по работе, он уехал надолго, но он вернется, обязательно вернется. От таких мыслей наступали сладкие минуты покоя, Трэвис мечтал, что Алекс откроет дверь своим ключом, скинет свои поношенные кеды на пороге, подойдет к Трэвису, сожмет его в привычных медвежьих объятиях. Как всегда.

Трэвис был безнадежно болен, неизлечимо и мучительно. И не знал, как лечиться. Все в лофте напоминало об Алексе. Трэвис перестал брать новые заказы на работе, понимая, что просто не сможет мысли в кучу собрать, не то что работать. Он заметил, что начал дичать в четырех стенах: иногда даже зубы не чистил, волосы были одним большим колтуном, иногда он целый день мог пролежать на полу, бездумно пялясь в потолок. Потом как-то понял, что это уже походит на безумие, пошел, помылся, еле продрал потускневшие волосы. Привел себя в порядок, начал гулять по улицам. Подолгу сидел у океана, впитывая его мощь и сокрушительное величие, в надежде, что оно поделится с ним силами.