Стыдно

— Я не понимаю, о чем ты, — в голубых глазах туман.

— Да ладно? — Романова усмехается, пальцы загибать начиная. — Сначала мой плакат, все забыли о нём. Потом ты приманила всех жвачкой. Чуть не выпала из окна. Ещё эти фразы твои и шутки... — пальцами на ту щёлкает. — Блять, ты даже сейчас ебанную жвачку жуёшь пафосно!

— О-о-оу, — ухмылка; Даша с плитки руками о стенку и ободок унитаза опираясь кое-как встаёт. — У кого-то недостаток внимания?

Маша от злости кулаки сжимает.

— Что ты несешь? — та не отвечает, мимо неё проходя. — Эй, за базар отвечай!

— Я не виновата в твоих комплексах, малыш, — с улыбкой повернувшись, Поцелуева на линолеуме поскальзывается и падает.

Рукой по лицу проводя, Романова смотрит, как та медленно под фонк встаёт и к ребятам заходит.

— Ебнутая, блять.

***

Для своих родителей Мария Романова — божьий одуванчик. Умница-красавица, отличница, спортсменка. Домашние дела выполняет, ни на что не жалуется.

В детский сад она не ходила, ведь дома на лету всë схватывала, и мама дочку к себе поближе оставляла, — мало ли, в этих детских садах ходят гриппы, ангины, риниты! — в школе же после уроков Маша в музыкальную школу бежала, потом к репетитору, потом на тренировку, а потом до ночи над домашним заданием сидела.

Маше всегда приходилось добиваться внимания.

Семья Романовых много раз из-за кредитов в более скромные квартиры переезжала — родители не успевали оплатить коммуналку. Мама — учитель английского в школе и репетиторством подрабатывает, папа — таксист; денег им хватает минимально.

Друзья долговечные просто не успевали появляться, а в каждой школе свои компании и установы, — постоянная смена округа, новые лица и стресс только сильнее и так стеснительную девочку в закрытость вгоняли.

У Маши были огромные проблемы с социализацией. Она не могла попросту разговаривать, вплоть до того, что не просилась уйти с урока по любой причине. Она не забывает, как на девятый день рождения её новые друзья со школы не пришли. И на десятый. И на двенадцатый.

А родители только и говорили, мол, «Доченька, успокойся, самое главное, что мы тебя поздравили. Не переживай, друзья ещё будут.»

А что ещё родители могли сказать?

Чуть ли не с пелёнок Маша слышала, что пить и курить категорически нельзя, при этом пьяных родственников и соседей наблюдая. Гиперопека со строгостью граничила. Родители строгие до ужаса. За любую провинность её наказывали и криками, и молчанием, и кулаками.

В школу Маша огромные рубашки надевала, чтобы синяков не было видно.

Маша научилась нарушать правила бесследно.

В тринадцать лет она начала драки разводить, хулиганить. Мстить всем неосознанно. Хамила всем учителям, разбивала окна, разрисовывала стены — всë это не имело значения, ведь успеваемость у неё отменная, до родителей это доходило и они, естественно, наказывали, но она уже знала, что рано или поздно перейдёт в другую.

И в школах её начали уважать.

А когда родители нашли объявление о волонтёрском молодёжном движении «МИР», сделали вывод, что там даются возможности и отправили туда Машу, — она только рада была — больше времени на тусовки.

Конечно, она всë пропускала, карманные деньги на запрещенку спускала, а выработанное годами актёрское мастерство не давало всем даже мысль допустить, что она врёт.

Запретный плод сладок, особенно когда вместе с ним в придачу куча новых друзей появляется, которые любят тебя за то, что ты весёлый.

***

— Даш, приберись у себя в комнате, — бабушка в помещение холодное заходит, чай на стол ставит.

— Спасибо. Так у меня чисто, — от чтения отвлекается;

«чисто» — когда не видно — под кроватью носки, в ящиках коллекция разных жестяных банок и пачек сигарет, между диваном и стеной несколько пачек доширака. Только выглядывающий из-под кровати носок с акулой её выдаёт.

— Всë же нужно освежить. Сегодня приезжает твой дядя и спать ему здесь только, — окно закрывает. — Простудишься ещё.

Даша не отвечает, книгу откладывает резко. Когда бабушка выходит, она под кровать это несчастный носок пинает; на верхнюю кровать залазит и давай постель куда угодно швырять, с выдохами сильными, в ход старые мягкие игрушки идут, пока не устанет. Всë, что не бьётся.

На матрас падает и кулаки сжимает, ко рту до дрожи прикладывая, и жмурится что есть мочи, чтобы картинка перед глазами исчезла. Другого спального места у неё нет.

— Блять, нет, — она встаёт и заставляет себя прибрать всë, мысленно проклиная за то, что беспорядок только усугубила.

В процессе Даша по привычке размышляет, куда поскорее свалить, лишь бы дома не оставаться.

«Кто, сука, в пятницу свободен?»

Точно, пятница. Поцелуева первую встречу почти не помнит, зато точно знает, что и сегодня там скучно быть не должно.

Она снова опаздывает, но спешит не из-за этого. Ей просто поменять что-то срочно нужно и отвлечься, а на выпивку денег нет.

Её жизнь в том и заключается, что от выходных до выходных искать что-то, что поможет не думать.

Даша слишком много думает об этом; и это раздражает.

Она в аудиторию без стука врывается, потом лишь кивает и бормочет короткое «извините».

Помимо ребят из молодёжки здесь много незнакомых людей, что необычно — преимущественно взрослые с маленькими детьми.

Взглядом место на заднем ряду заприметив, Поцелуева садится за Оеланой и Кариной; последняя указательный палец к губам прижимает и та кивает.

Посередине стэнд с доской и маркерами находится, рядом с ним Жанна с низкорослой женщиной, а чуть ближе к слушателям выступающий. На доске «Групповая рефлексия» написано, ниже схематический рисунок её работы.

Все хлопают почему-то, Даша, сидя как на иголках, так и не понимает, что они делают, надеясь разобраться паралельно; но по закону подлости Жанна как раз её вызывает.

— Здравствуй, Даш. Выходи, не стесняйся, — Даша, по правде, и не стесняется;

— Здрасьте, — спокойно через стулья проходит к центру.

— Это наша новая участница, — за плечи ту приобнимает, улыбаясь для фото, а затем к ней и поворачивается. — У нас сегодня психологический тренинг с групповой рефлексией — это размышление над определёнными вещами, на тему «Случаи, за которые мне стыдно в детстве». Мы таким образом прорабатываем...

Поцелуева дальше не слушает; вместо звуков у неё в голове белый шум; она понимает, что сейчас перед более чем двадцатью людьми стоит, с половиной из которых ей хотелось бы общаться дальше;

— Я... — и она пытается вспомнить что-то другое, пытается придумать, но ничего в голову не лезет.

В эти недоуменные лица смотрит, сама своё состояние недоумевая. Вдруг накатившее волнение в заламывании пальцем проявляется.

— Это нормально, если ты волнуешься, — психолог недалеко говорит;

Даша на неё не смотрит, взгляд в пол опуская.

— Я не помню.

— Ну, если тебе ни за что не стыдно в детстве, то это здорово! — Жанна вновь для фото улыбается. — Значит, тебе нечего скрывать и у тебя абсолютно точно нет синдрома самозванца. Это круто. Прошу, только не заставляй себя, если не хочешь говорить — не говори, тебя никто не осудит! Правда ведь?

И протяжное «да» слышится.

Поцелуева обратно садится и за голову одной рукой берётся. Пусть она ничего не сказала, чувство такое скользкое, мерзкое.

Кулак сам по себе сжимается в намерении злость утихомирить, но выходит мало что.

Какое-то из следующих выступлений было Евы Эванс:

— Моим случаем из детства, за который мне стыдно, является то, что я мучала животных, доводила их до смерти, — руки сзади сложены; сама она будто вдаль смотрит. — Мне просто было...

Многие шокированы; кто-то готов возмутиться, но решает всë же придерживаться правил, данных в начале;

— Чего нахуй?! — Поцелуева с истинным гневом на лице со своего места вскакивает.

Жанна хмурится и ладонь вскидывает:

— Даша, ты нарушила сразу три правила: не шуметь, не перебивать и не осужда...

Ева старается отбиться от налетевшей на неё Даши, но та колотит сильно и куда ни попадя. Валится Эванс, валится стэнд с маркерами, чуть психолога не задев; кто-то охрану вызывает, а Жанна пытается их голыми руками разнять. Взрослые «стоп» и так далее кричат, маленькие дети плакать громко начинают.

Когда Дашу наконец оттягивают охранники, она бьет их по рукам и без разборок выбегает на выход.

Диана за ней следом бежит.

Эванс же ведут в травмпункт поблизости благодаря её истерике.

Тишина в аудитории неловкой становиться начинает, и её Жанна своей улыбкой разбавляет:

— Приносим свои извинения, гости... Оставайтесь на местах, мы просто продолжим после небольшого релакса, — она расслабляющую музыку с океаном на плазме включает.

Ребята начинают перешептываться.

— Вот это треш-контент.

— Кто знает, что это с ней? — Никита в силу высокого роста наклоняется ниже.

— Не знаю, мы когда вчера с ней курили, она другая была, — Оелана шею потирает, вспоминая.

— Да-а, как подменили. Я в ахуе, честно сказать. Так разозлиться из-за скелета в шкафу Евы... — Карина головой качает.

— Сильно же ей прилетело, — Юра, который и это фотографировал, минуте перерыва даже рад, ведь каждый момент тренинга для газеты фотографировать утомительно.

— Да мне кажется, она и не попала особо, — Маша хмыкает, руки на груди складывая.

Света тихо в кулак прыскает, а затем вдруг спрашивает:

— Кстати, вы же, вроде, тогда общались?

— Да, реально, она ничего тебе не говорила? — Денис просыпается. — Я лично в прошлый раз даже не заметил ничего.

— Да мы тоже, — хором;

Романова глаза закатывает — все, оказывается, такие глазастые у нас, все всë видели.

— Нет, откуда я блять знаю её тараканов в голове?

— Ты чего? — Света на ухо шепчет, пока другие обсуждением заняты, заметив, что та злится.

— Ничего, — выдыхает. — Еву жалко.

— Жалко у пчёлки в жопе, — Маша приподнимает уголки губ Свете в ответ. — Ты же сама говорила, что у тебя три кошки и ты их обожаешь. Я со своим мопсом сама бы ей въебала, если б она не была в два раза больше. Хотя с мопсом у меня по идее двойная сила...

Романова не выдерживает и смеяться начинает.