Дайте ей время
Солнце, полудня достигнув, на персиковых обоях своих блеклых солнечных зайчиков оставляет. Просторный класс к концу учебного дня охлажден, свет выключен, а спокойная речь учительницы русской литературы ко сну так и располагает — половина учеников зевают, задние парты в локти сопят.
«Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже разлила...»
«Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!..»
«Что бы делало твоё добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с неё исчезли тени?..»
«Что-то случится непременно, потому что не бывает так, чтобы что-нибудь тянулось вечно...»
И вот-вот Мария Владимировна прочитать на дом Булгакова «Мастера и Маргариту» задаст...
Всю идиллию звонкий голос классного руководителя одиннадцатого «Б» обрывает, который в придачу и дверью хлопает.
— Поцелуева, к директору!
Голову так медлительно со своей последней парты поднимая, словно та из свинца сплавлена, виновница брови хмурит:
— А че я сделала-то?!
У Олега Васильевича, кажется, скоро из ушей пар пойдёт — каждый учебный год начинается одинаково! — его класс на первых местах в жалобах, и сезон открывает снова Поцелуева. На этот раз с учеником из параллели подравшись из-за того, что тот сигаретой в раздевалке не поделился.
— Знали бы Вы, Олег Васильевич, как мне курить хотелось, — по коридору идя, себе под нос бормочет, украдкой на того поглядывая. — Вы же понимаете меня! Я, вообще-то, люблю литру и пропускать не хочу.
— Господи, когда же ты уже выпустишься... — сняв очки, он измученно глаза потирает.
— То же самое, если б трудовик отказал Вам в стопочке.
— Мы договорились, что забыли об этом.
— Ладно, — плечами пожимает.
— Даша, на тебя нет никакой управы, — Олег Васильевич глядит предупреждающе. — Почему я должен тратить своё законное время на твоё перевоспитание? — та снова плечами пожимает, костяшки в карманах толстовки разминая; побаливают. — Заходи уже.
В кабинете у директора Поцелуева чувствует себя как дома. Снова осуждающий взгляд, снова протяжные охи-вздохи.
— Снова родителей в школу, — интонация снова по ушам режет;
Даша губы в усмешке поджимает.
«Они всë равно блять не придут»
Вдоль стены стоят классный руководитель и, почему-то, учительница биологии, — её Даша любит: она хорошая, пусть и в меру строгая. Даше она импонирует гораздо больше, чем та же англичанка-грымза, и ей ой как неприятно, что прямо перед ней отчитывают её невинную душу.
Типичные слова Лауры Альбертовны в одно ухо залетают, из другого вылетают, пока не залетают новые, прежде ни разу не звучащие так снисходительно и серьёзно одновременно:
— Случившееся — уже насилие. Нам придётся Вас исключить, Дарья, и мы даже не будем брать в учёт, что это одиннадцатый класс.
Взгляд голубых глаз в пол устремляется; девушка даже что сказать не знает.
Знает только, что мама расстроится, если она и школу не сможет нормально закончить.
«Вся в отца», — эти слова уже в голове гудят протяжным омутом.
Если всë уже решили, зачем её вызывать на ковёр? Поставили бы перед фактом да и всë.
Паузу прерывает Татьяна Алексеевна:
— Могу я Вас попросить... Не торопите события. Я верю, что Даша ещё исправится. Поймите, через девять месяцев экзамены, а это такой стресс... — Поцелуева от удивления рот открывает. — Дайте ей время.
«Она, конечно, классная, но чтобы выгораживать меня...» — чуть щурится, едва себя от мата сдержав. — «Кто-то пропизделся»
До этого дня никто о семейных обстоятельствах Поцелуевых не знал, а тем, кто знал или догадывался, Даша благополучно набить ебало обещала; и не важно, в пользу себе или во вред, сам факт жалости она не терпит.
Не в её правилах.
— Если Вы так уверены, что ж, — директор какие-то бумаги поправляет, — срок две недели. Справишься, балда?
Даша немного прослушала, но и так ей почему-то кажется, что это сыгранный спектакль.
Глаза закатив, она безразлично кивает, боковым зрением на серо-желтые деревья из окна глядя.
Однако сильный сегодня ветер.
— Дашенька, зайди ко мне в кабинет, — в коридоре учитель со спины бросает.
Поцелуева вздыхает и следом идёт, уже предвкушая.
Меньше всего ей хочется быть чем-то обязанной кому-то.
— Татьяна Алексеевна, не стоит, — затылок потирает и ногой дёргает заметно, — всë нормально.
— Я знаю про Вашу ситуацию, — добродушный голос присесть рядом так и приглашает, чаю выпить из красивого сервиза, с наивысшими манерами, и о высоком поговорить; но Даша с места не двигается, настороженно ожидая. — Это действительно очень сложно, мне печально смотреть на Вас с такой стороны. А ведь Вы никому не позволяли разузнать это про себя, правда? — её акцентное произношение у Поцелуевой скомканную улыбку вызывает с коротким кивком. — Не волнуйтесь, никто не проболтался. Но я ведь могла сказать Лауре Альбертовне, что Вы запугиваете учеников, — улыбка, присущая только Поляковой, её лицо украшает.
Повисает пауза.
— Извините, — девушка взгляд прячет, хмыкая, — и спасибо.
— Я позвала Вас не для того, чтобы отчитать, — она что-то из своего кошелька достаёт, обшитого золотыми и серебряными нитями. — Вот, возьмите.
Конверт Даша раскрывает и сразу видит адрес на верхней строке, а посередине надпись крупным шрифтом:
ГО «МИР»
— Что это?.. — спрашивает в непонятках, попутно из кабинета выходя и смотря, как учительница старенький кабинет закрывает.
Она даже забывает спросить, что и откуда Татьяна Алексеевна знает.
— Это место, где Вам могут помочь с Вашим, так сказать, самовыражением, — она загадочно накидывает дизайнерскую шинель и подмигивает. — Приходите в следующую среду около шести. И, попрошу, не хулиганьте эти две недели. Я рассчитываю на Вас.
После Полякова отдаляется всë дальше и дальше, а с открытым ртом Даша ей вслед смотрит, только и выкрикнув резко и в последний момент:
— До свидания!
Щеку закусывает и тупо пялиться на визитку продолжает, не так уж ей и доверяя.
Ей и кто-то поможет?