Глава 7. Плод познания и пустота

Возвращение в библиотеку было похоже на вступление в зал, где только что закончилось грандиозное, тихое представление, и лишь я один остался в зрительном зале, давясь тишиной. В руке я сжимал то самое яблоко, тяжёлое и румяное, словно сжавшийся в кулак закат. Оно было теперь не просто плодом. Оно было вещественным доказательством, связующим звеном между безмятежной старухой и кровавой развязкой, между простотой земли и сложностью греха. В Библии писалось: вкусили — и прозрели, и были изгнаны. Я хотел снова прочесть эту историю, ища в ней не мораль, а механизм, ту первопричину, что отозвалась эхом в альпийской долине.

Тихо войдя в знакомый полумрак, я не сразу направился к полкам. Мой взгляд с болезненной надеждой снова метнулся к той стене. Прямоугольный след от рамы всё так же бледно проступал на обоях, и на гвозде висел тот же смиренный крест. Картины не было. Словно её и не существовало вовсе.

Подойдя к стойке, за которой сидел тот же седой, невозмутимый библиотекарь, погружённый в каталог, я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, спросил:

— Простите... а где картина, что висела в главном зале? В дальнем его конце?

Он поднял на меня глаза через очки. Взгляд его был рассеянным и чуть раздражённым отвлечением от работы.

— Картина? — переспросил он, медленно, как бы перебирая в памяти. — В главном зале? Молодой человек, вы, наверное, ошиблись. В нашем главном зале никогда не вешали картин. Только портрет основателя общества над камином, да и тот десять лет как сняли на реставрацию. Там всегда была просто стена.

Лёд тронулся у меня под ногами. Мир накренился.

— Но... прямоугольный след? Крест?

— След от старого шкафа для карт, — пожал он плечами. — Его передвинули, когда я ещё мальчишкой здесь подрабатывал. А крест... ну, это просто крест. Висел всегда.

Я поблагодарил его каким-то забытым, автоматическим жестом и, как лунатик, направился к полке со Священным Писанием. Взял в руки тяжёлый, в кожаном переплёте том, но не открывал его. Слова библиотекаря гудели в голове, смешиваясь с рыданием матери Канов, с холодным взглядом мальчика на лугу, с улыбкой старухи. «Никогда не вешали картин».

Значит, её не было? Но я же видел! Видел каждую деталь, каждый мазок, цепь, впивающуюся в перья, этот гипнотизирующий, обвиняющий взгляд. Я чувствовал его тяжесть в воздухе, его притяжение. Он был для меня реальнее, чем этот библиотекарь, чем эти стены.

Или... она висела? Но не здесь.

Я посмотрел на яблоко в своей руке. Гладкая, прохладная кожура, упругая плоть под ней. Оно было реальным. Оно было здесь. А картина... картина была там. Внутри. Она висела не на стене библиотеки, а на стене моей собственной души, в том самом потаённом зале, куда я допустил гордыню, восхищение падшим величием, жажду запретного знания. Люцифер с картины... он был моим личным искушением. Моим отражением в кривом зеркале собственных тёмных мыслей. Я пришёл в эту долину, неся его в себе, и мир, как чуткий резонатор, отозвался.

Братья... Разве их драма не была той же самой? Старший, пригвождённый к кресту обиды и несправедливости. Младший, пленённый цепями жалости и слабости, а потом сорвавшийся с них в кровавую свободу убийства. Они разыграли в жизни то, что было нарисовано в моём воображении. А я, с моими напыщенными речами о силе и праве, стал тем, кто невольно поднёс факел к этой гремучей смеси.

Я положил яблоко на раскрытую Библию, на страницу Книги Бытия. Оно лежало там, на строчках о древе познания, тяжёлое и немое. Я не ел его. Я созерцал. И в этом созерцании пришло последнее, самое горькое прозрение.

Картина не исчезла. Её просто никогда не было на этой стене. Она была проекцией. Зеркалом, которое я принял за окно. А когда зеркало разбилось о реальность братоубийства, я в ужасе побежал искать его осколки здесь, среди книг, надеясь, что всё было лишь сном, игрой света и тени.

Но яблоко было реальным. Кровь на руках Элиаса Кана была реальной. И пустота на стене передо мной была самой страшной реальностью. Потому что она означала, что рама висела всегда, и в неё каждый мог вставить своё самое сокровенное, самое тёмное видение. И тогда оно начинало жить, дышать и... творить.

Я взял яблоко и вышел. На пороге обернулся. Седой библиотекарь снова склонился над каталогом. Крест на стене тихо темнел в сумеречном свете, падающем из высокого окна. Всё было на своих местах. Спокойно, обыденно, неподвижно.

Только мир больше никогда не будет прежним. Потому что я теперь знал: Эдем — это не место, из которого изгнали. Это состояние, которое можно потерять, вкусив плод собственных иллюзий. И изгнание происходит не в пространстве, а внутри. В ту самую минуту, когда ты понимаешь, что прекрасный, закованный ангел, на которого ты молился, — это твоё собственное отражение. И что твой следующий шаг — либо к кресту смирения, либо в кромешную тьму с этим яблоком в руке, которое уже не даёт познания, а лишь жжёт ладонь невыносимой тяжестью содеянного.