Глава 5. Пустая рама и зеркало души

Следующее утро встретило меня бледным, немигающим светом, застилавшим долину. На сердце лежал тяжкий осадок вчерашних событий: загадочная старуха, братоубийственное проклятие, леденящий взгляд мальчика на лугу. Я почти бежал к библиотеке, как к убежищу, где среди мертвых букв можно было найти хоть какое-то, пусть книжное, объяснение живому ужасу. Мне нужен был автор картины, нужны были его имя, история — какая-нибудь ниточка, ведущая от кошмара искусства к ясности факта.

Но едва я ступил на главную, вымощенную булыжником улицу деревушки, меня остановил звук. Не горный ветер, не блеяние овец. Это было рыдание — низкое, сдавленное, вырывающееся из самой глубины разорванной плоти. Женское рыдание. И ему вторил мужской крик — не гневный, а растерянный, бессильный, звериный вопль, в котором ломалось всё мироустройство.

Ледяная дурная тревога сжала мне горло. Я замер. Из дома, который я вчера видел вдалеке, дома семьи Кан, выбежала соседка, крестясь, с лицом белее стерильного полотна. К ней уже спешили другие, и над тихой улицей поднялся гул приглушенных голосов, шипение ужаса.

— Простите, — обратился я к почтенному на вид старику, стоявшему у калитки с побелевшими костяшками на руках, сжимавшими посох. — Что случилось? Несчастье?

Старик обернулся ко мне. Его глаза, мутные от возраста, теперь были полны чистого, незамутненного потрясения.

— Убийство, — прошептал он, и слово повисло в воздухе, холодное и тяжелое, как глыба льда. — В семье Кан... Ночью...

Он замолча, чтобы перевести дыхание, и другой, более молодой мужчина, с лицом, искаженным отвращением, продолжил за него, торопливо, словно спеша выплюнуть эту историю:

— Младший, Элиас... Старшего, Якоба... заколол. Ножом. Пока тот спал. Отец, Ганс, утром пошел к овчарне — там шум был. А там... там Элиас стоит. Весь в крови, с ножом. Рубаха алая, руки... А вокруг — овцы, они чуют, мечутся. Потом Ганс в дом, в спальню... а Якоб... Господи...

Он не договорил. Не нужно было. Картина встала передо мной во всей своей леденящей конкретности. Не картина на стене — картина в жизни. Я видел это: бледный свет утра в окне, темное пятно на постели, неподвижную фигуру старшего брата и младшего, стоящего посреди этой ночной бойни — того самого мальчика, который вчера, свернувшись калачиком, ждал спасения с небес. А вместо этого нашел его в холодной стали и теплой крови.

Меня охватил не просто страх. Это был ужас полного, абсолютного понимания. Проклятие старшего брата сбылось с чудовищной, буквальной точностью. «Твой удел... сгинуть в чаще...» Но младший не заблудился в лесу. Он заблудился в потемках собственной души, в чаще обид и ревности. И, заблудившись, нашел выход, указанный злобой брата, но доведенный до логического, кровавого конца. Мои собственные слова — «покажи, что ты сильный», «дай отпор» — отозвались в моей памяти ядовитым эхом. Я не призывал к убийству. Но разве я не подбросил хворосту в тот темный костер, что уже тлел в его глазах?

Я не помнил, как побежал. Ноги сами понесли меня прочь от этого дома, от этого вопля, от этого ужаса, в котором я с ужасом ощутил и свою тень. Библиотека была единственным убежищем, единственным местом, где еще сохранялся хоть какой-то порядок. Мне нужно было увидеть ту картину. Взглянуть в глаза тому Люциферу. Может, в них я найду теперь не загадку, а ответ. Может, там было написано все это с самого начала.

Я ворвался в знакомый полумрак, пахнущий пылью и старой бумагой. Запыхавшийся, с бешено колотящимся сердцем, я поднял взгляд к дальнему концу зала, к тому месту, где висел темный, гипнотизирующий образ.

Его не было.

Стена была пуста. Лишь на обоях остался чуть более темный прямоугольник — призрачный след от рамы. И в центре этого пустого пространства, на единственном оставшемся гвозде, висел простой, деревянный, лишенный всяких украшений крест. На нем — смиренная, страдальческая фигура Христа, с опущенной головой и глазами, закрытыми от мира.

Я замер, не в силах сделать ни шагу. Воздух вырвался из легких со свистом. Картина исчезла. Исчезла так же внезапно и необъяснимо, как появилась в моей жизни. Вместо плененного ангела, смотревшего на меня с вызовом и тоской, теперь висел символ всепрощения и жертвы.

И тогда меня осенило. Осенило с такой сокрушительной силой, что я едва не рухнул на пол.

Картина не исчезла. Она перелилась. Она материализовалась в реальности. Люцифер сошел со стены. Не в виде прекрасного юноши с цепными крыльями, а в виде маленького, затравленного мальчика по имени Элиас Кан. Он и был тем самым «Светоносным», падшим, закованным в цепи семейной любви и братской ненависти. И его падение достигло дна этой ночью, в крошечной горной спальне.

А крест Христа... Он висел теперь не как замена. Он висел как приговор. Как немое свидетельство моей слепоты. Я искал демона на холсте, а он жил рядом, в душе ребенка. Я пытался читать тайны в искусстве, не видя, как они разыгрываются в жизни. Я был зрителем, воображавшим себя понимающим, но когда занавес дрогнул и показал настоящую кровь, я в ужасе убежал — и в библиотеку, и от собственного прозрения.

Я стоял перед пустой стеной, и тишина библиотеки гудела в ушах. И я понял самое страшное. Картина была зеркалом. И когда я смотрел на нее, я думал, что вижу Люцифера. Но теперь, глядя на это пустое место, я с ужасом осознал, что все это время зеркало отражало меня самого. Мою жажду запретного знания, мое восхищение гордыней, мое легкомысленное вмешательство в чужие судьбы. Исчезновение картины означало, что чары рассеялись. Зеркало разбилось. И от него остались лишь осколки — кровавые осколки в доме Канов и ледяной осколок в моей собственной душе.

Я вышел из библиотеки. Солнце светило по-прежнему ярко, но мир стал другим. Он лишился тайны и обнажил свою страшную, простую суть. Люцифер был не на картине. Он был в человеке. И я, сам того не ведая, принес ему свой восторженный взгляд, свою воду и свои спички. И теперь мне предстояло жить с этим знанием.