Глава 3. Семейная ворожба

Не успел я отойти от хижины фрау Марты и её двусмысленного спокойствия, как тропа, огибая гранитный утёс, вывела меня на опушку хвойного леса. Воздух, прежде напоённый тишиной, внезапно зарядился иным, густым и терпким напряжением. Ибо передо мною, на фоне сумрака вековых елей, разыгрывалась живая, страстная и безобразная драма.

Два молодых человека, схожих чертами, но искажённых страстью до неузнаваемости, стояли друг против друга. Старший, широкоплечий, с руками, привыкшими к труду, но теперь сжатыми в гневные кулаки, будто душил в них невидимое существо. Младший — стройный, с нежным, ещё безбородым лицом, пылал обидой, и слёзы, ещё детские, стояли в его глазах, но не катились, будто застыв от стыда и жара.

— Всё тебе! Всё для золотого дитя! — гремел голос старшего, и слова его, грубые и раскатистые, сшибали с веток тишину. — И корова лучшая доится, когда ты проходишь, и отец ласковее глядит, и мать последний кусок со своей тарелки тебе положит! Я — как вол, в поле, с утра до ночи, а ты — как барченок, в книгах да в неге!

— Я не виноват! — вырвалось у младшего, и голос его дрожал, срываясь на фальцет. — Разве я просил? Разве я...

— Молчи! — старший шагнул вперёд, и тень его накрыла брата, как крыло хищной птицы. В его глазах, тёмных и горящих, я увидел не просто злобу. Я увидел ту самую цепную тяжесть, что давила крылья на картине. Обида годами копилась, густела, превращалась в яд. И вот он изливал его, этот чёрный эликсир, на того, кто был, быть может, лишь ближайшим и самым беззащитным свидетелем его несчастья.

И тогда прозвучали слова. Не просто гневные, не просто жестокие. Они были обрядовыми, завершёнными, как заклинание. Старший брат выпрямился, и вся его мощь, вся горечь, собравшись в единый страшный узел, вырвалась наруху:

— Лучше бы ты не рождался вовсе! И твой удел — изведать, каково это! Сгинуть в чаще, заплутать, и чтобы ни отцовской заботы, ни материнской молитвы над тобой не было! Чтоб ветер да волчий вой были твоими напевами!

Воздух сжался. Птицы в лесу замолкли разом. Младший брат побледнел, словно из него вытянули всю кровь одним махом. Он не плакал уже. Он смотрел на брата широко открытыми глазами, в которых медленно проступал ужас — не перед угрозой, а перед осуществлением сказанного. Эти слова были не пожеланием. Они были приговором, высеченным в воздухе, и теперь висели между ними, как отравленный клинок.

Старший, выдохнув эту скверну, будто осекся. Злоба его не ушла, но смешалась с чем-то иным — с внезапным холодным испугом перед тем, что он натворил словом. Он отвернулся, махнул рукой с грубым, бессильным презрением и зашагал прочь, в сторону полей, ломая на ходу сухую ветку с таким треском, что вздрогнул лес.

Младший остался один. Он стоял неподвижно, глядя в спину удаляющемуся брату, а потом медленно, будто против воли, повернул голову к темному, бездонному пролету лесной тропы, что уходила в самую чащу. Точно туда, в ту зеленую пучину, указал его удел.

Я, невидимый свидетель за деревьями, почувствовал ледяную дрожь. Я видел не просто братскую ссору. Я видел момент вражбы. Старший, сам того не ведая, совершил акт тёмного творчества. Он не проклял — он описал судьбу, вылепил её из глины своей ненависти и бросил к ногам брата. И этот образ — заблудившегося, одинокого, обречённого — теперь жил. Он витал в пространстве между ними, прилип, как репей, к душе младшего. Тот уже смотрел на лес не как на знакомую околицу, а как на будущего поглотителя.

Я вспомнил картину. Вспомнил цепные крылья. Разве старший брат не был тоже скован? Скован долгом, обидой, чувством несправедливости? И разве его проклятие не было тем самым гвоздём, которым он пытался прибить к кресту своего счастливого соперника — брата? Но, творя это, он лишь окончательно заковал себя в свою злобу.

И я вспомнил старуху с яблоками. В её тишине мог таиться грех. А здесь, на свежем воздухе, при свете дня, грех творился на моих глазах — живой, пахнущий потом и сосновой хвоей, страшный в своей простой, человеческой неотвратимости.

Младший брат, наконец, пошевелился. Он обнял себя за плечи, будто внезапно почувствовал холод, и тихо, по-детски, всхлипнул. Затем, бросив последний взгляд на свою тюрьму — родной дом, видневшийся вдали, — он медленно, нехотя, сделал шаг. Не домой. А вдоль опушки, как бы испытывая судьбу, навстречу тем лесным сумеркам, что уже протягивали к нему свои мохнатые лапы.