3.

Гостиная была несколько опустошена: пыльный, из совсем далеких времен старинный телевизор, кружевные шторы, омрачающие и без того тусклую утварь, что лежала точно ни к месту.

Изящная люстра, полная струящихся радугой, рассыпающихся в парад камней, сотворила в гостиной флёр триумфального пафоса, изменчивой мишуры и декларативной моды.

Казалось, хозяева как бы отчитывались перед временем, в которое были рождены, точно оставаясь ему должными. Небрежно расписывались с современностью, неохотно стремясь за модернистским укладом общества, робко опасаясь стать белой вороной на фоне мажористых и манерных современников.

На прелестном диване, поверх которого накладывалась изглаженная, белоснежная простыня, лениво восседал безалаберный муж Лорейн. Диван, признаться, казался неуместным в этой чуждой для него обстановке. Быть может, не только он?

–Здравствуй, Вернон! И вновь рад тебя видеть. – весело всплеснул руками Генри, неумело скрывая свою явную раздосадованность.

–Взаимно, Генри. Как ты тут с моей сестрицей? – с иронией спросил он.

–Да что говорить, ты и сам знаешь не хуже меня! Лучше объясни: что на тебя нашло вчера? Когда ты успел такой чуши нагородить? – отмахнулся Генри, незамысловато ставя чай.

–И ты, значит, видел...Не обращай внимания, Генри. Я, кажется, выпил лишнего после того, как мы повздорили с Лорейн. – сказал Вернон, когда его лоб незаметно для Генри, но заметно для Гамлета покрылся хмурыми морщинами тяжких, смутных раздумий.

В гостиную вошла разодетая Лорейн: ее вызывающие, напомаженные глаза решительно устремились на брата, следом – вопросительно на Гамлета, аналогично взирающего на неё, и в последнюю очередь безынтересно скользнули по своему мужу, уже сидевшему за столом.

–Здравствуй. – начал Вернон, а Гамлет с вежливой холодностью приподнял шляпу. Лорейн кивнула и присела за стол – на очевидном расстоянии от мужа.

–Знаешь, Лорейн, ты слишком строга к жизни. Вспомни все то, что уже было, и представь то, что ещё не случилось. Какие у тебя возникают образы? Разве не туманное веяние того, что в сущности – это одно и то же? Жизнь, бесспорно, преподносит свои дары, но время от времени эти дары данайские. Все – это суровый танец вечности, ведущий к периферии безоговорочного начала и нерушимого конца. Ведь мы смертны – и лишь поэтому обретаем перспективу жизни, бытия. – взглянув в ускользающие от мира глаза сестры, начал Вернон.

–К чему ты клонишь? – едко усмехнулась она, демонстративно потупив взгляд в газету, в которой красовался Вернон со вчерашним заявлением.

–Ни к чему, – отмахнулся он, словно не заметив провокации, – но будь все хорошо до такой степени, что больше, кажется, желать нечего, я бы испугался. Ведь жизнь хитроумна, и это значило бы лишь затишье перед бурей.

–Нашёлся мне мыслитель! Но мысли твои ни к чему не приводят. Вернон, когда ты уже поймёшь, что человек в первую очередь действует рефлекторно? Первое, что его побуждает – это нерв, ощущение, чувство, а никакая не мысль! – выпалила Лорейн.

–«Я мыслю, следовательно, существую», – слова незабвенного Декарта. Человек волен судить и познавать. Будь он примат, вот-вот спустившийся с ветвей дерева и впервые ощутивший дыхание вселенной иначе, или наш с вами современник – истинный представитель «гомо-сапиенсов», достойный благоухающих роз эволюции; все это – один лик, но сквозь века. Лишь мысль, некогда зародившаяся, путём эмпирии, позволила нам сейчас здесь пребывать. Что, разве не так? – добавил Гамлет в поддержку Вернона.

–Не так! – вспыхнула Лорейн, спешно отхлебнув чай, – «Я чувствую, следовательно, существую» – вот, какие слова верны. Разве мыслят, скажем, животные? Это сомнительно. Но они, бесспорно, чувствуют, понимают мир на эмоциональном уровне. Чувство первостепенно, а мысль – следствие, попытка объяснить или задаться вопросом.

–Быть может, и мыслят, кто их знает? Просто в другой концепции. Ведь в сущности, что отделяет человека от мира зверей? Почему первый возомнил себя царем? Потому что эволюция выиграла ему рассудок. Но в остальном-то они идентичны... – сказала обычно молчащий Генри, уловив на себе недоуменный взгляд Лорейн.

–Впрочем, оставим эту беседу неисчерпанной. Я лишь хотел сказать, что тебе, Лорейн, стоит взглянуть на жизнь под другим углом, только и всего. – прервал не успевший начаться спор Вернон, ненароком раззадориваю новый...

–О, прошу, не начинай. Мечты у меня, для вас это не секрет, никогда не было, но что это меняет? Вот, возьмём моего братца, любителя помечтать. С чем он остался? – язвительно заметила она, словесно извиваясь в потоке дурных возможностей и рисков, точно зная место рубца и целясь в него.

–Лорейн, прекращай. К чему это? – перебил ее Гамлет, искоса взглянув на накрепко сжавшего челюсти Вернона.

–Ты знаешь, что я не пустой мечтатель. И знаешь мое прошлое и бывшие перспективы. Зачем же лукавишь? – неожиданно для самого себя спокойным, почти снисходительным тоном ответил он.

–Нисколько не лукавлю. Твои перспективы были ничтожны, будущее несбыточно, а прошлое – ускользаемо. У тебя был шанс стать героем – человеком, которого будут чтить сквозь века. Но ты выбрал путь жалких скитаний и трусливого бегства. – невозмутимая улыбка еле заметно дрогнула на ее хмуром лице.

–Война – это привилегированный доступ убивать, сокрушать и сеять ненависть в сердцах человеческих. Если я это делаю в мирное время – я убийца и жестокий варвар, в войну же – солдат, герой своего времени. Дело принципа это, или пример нетленной человеческой глупости, расценивай это как знаешь...Отчего же я, в таком случае, должен желать ринуться в бой? – вымолвил тихо Вернон, потускнев взором.

–Как же ты жалок! Эти оправдания...

–Лорейн, дорогая, думаю, ты достаточно сегодня сказала... – неловко вставил Генри, замешкавшись.

–Не перебивай! Я поверить не могу, кем стал мой брат. Какая потеря! Какая утрата! Горе мне... – театрально запричитала она, взявшись за голову.

–Лорейн, не глупи! – наконец выпалил он гневно, – Я был музыкантом, созерцателем искусства! – в гневе прикрикнул Вернон.

–Был. Но каких высот ты достиг? Разве эта мелочная заслуга стоила такого предательства? – скривившись, точна степенная скала, позволяющая волнующимся волнам разбиваться о неё, непоколебимо ответила Лорейн.

–Я был артистом, Лорейн! Таким, как я, не место на войне, на бойне! – разразился его голос следом, как удар стремглавой молнии, – Когда-то у меня была такая жизнь...Где я мог не только слушать, но и воплощать музыку. Это было всего пять лет назад, а кажется, что в прошлой жизни. Как смеешь ты обременять меня виной, Лорейн? – Вернон наконец обратил на сестру потухший взор, застав ее ледяные глаза, полные колкостей, но в то же время хрустальных слез, готовых вот-вот исчезнуть.

–Прости, Вернон. – пролепетала она следом.