2
У комиссара Полсона был длинный день, замечает Иван.
— С Вашей женой всё в порядке, комиссар? — вежливо спрашивает он.
— Отлично, — фыркает комиссар Полсон и резко садится на свой стул. — Шоколад или леденец?
— Леденец, — отвечает Ваня. Иногда он любит посасывать их как можно непристойнее, просто чтобы проверить приоритеты комиссара Полсона.
Леденец красный, на вкус он зелено-красно-жёлтый, как вишня. Ваня аккуратно обводит им по своим губам, делая их как можно краснее.
— На прошлой встрече мы обсуждали гаражи, — говорит комиссар Полсон, не обращая внимания на то, что Ваня делает с леденцом. — И головные боли.
— Эти два понятия могут быть синонимами, — говорит Ваня.
— Да, ты часто это упоминал, — устало говорит комиссар Полсон.
— И в Библии...
— ...такой мелкий шрифт, что ты можешь увидеть радугу, — заканчивает предложение комиссар.
— Кроме того, первая часть...
— ...Книги Бытия почти что полностью зелёная, так что ты можешь читать её, — говорит комиссар Полсон. — Я делаю очень хорошие заметки, помнишь?
— Я помню, — говорит Ваня тем же тоном, что и в разговорах со своей мамой.
Комиссар Полсон, который полностью ознакомлен с тонами речи Вани, вздыхает.
— Ваня, прости, но сегодня не мой день, — говорит он. Комиссар наклоняется вперёд, и Иван рывком отодвигается назад так быстро, что леденец едва ли не идет вниз по горлу. — Прости-прости, — извиняется комиссар Полсон. Он снимает очки и потирает лицо рукой. — Мне так жаль, Ваня.
Иван ничего не говорит. Он думает, если он откроет рот, ничего, кроме «тарабарщины», понятной только Косте, из него не вылетит. Сердце в его груди колотится, и он перемещает на него свою руку. Комиссар Полсон прослеживает его движение и морщится.
— Мне так жаль, Ваня, — повторяет он. — Я не хотел напугать тебя.
— Я в порядке, — говорит Иван, отмечая, что слова получились «нормальными».
— Это не так, Вань, — вздыхая, говорит комиссар Полсон. — Ты не в порядке. — Он медленно качает головой, будто пытаясь собраться с мыслями. — О чём ты сегодня хочешь поговорить?
Ваня пожимает плечами.
— Я не знаю.
— Ты писал о чём-нибудь?— спрашивает комиссар Полсон.
— Немного, — бормочет Ваня, дёргая болтающуюся нитку на своих джинсах.
— Ты писал о чём-то определённом?
— О заброшенном гараже, — говорит Ваня и сразу же хочет забрать свои слова обратно, потому что видит, как во взгляде комиссара мелькает сине-оранжево-зелёный, почти голодный интерес.
— Каком заброшенном гараже? — спрашивает комиссар Полсон, отмечая что-то у себя в блокноте.
— Мы... Я нашёл заброшенный гараж в лесу, — бормочет Ваня, опуская взгляд на ковер. Сейчас он ощущает себя странно обнажённым.
— Какой он? — спрашивает комиссар Полсон, не отрывая взгляда от блокнота.
— Не знаю. Железный. — Жёлто-фиолетовый. Как мокрый мел на ощупь. Как нижняя си-бемоль на его пианино.
— Твои родители знают о заброшенном гараже? — спрашивает комиссар Полсон.
— Это имеет значение? — говорит Ваня, его голос звучит более настороженно, чем ему хотелось бы. Комиссар Полсон моргает.
— Думаю, нет, — медленно говорит он. — Я просто хотел узнать, разговариваешь ли ты с ними.
— Вы могли просто спросить это у них, — говорит Иван. — Вы могли просто спросить это у меня.
— Ты прав, Ваня. Прости, — говорит комиссар Полсон искренне извиняющимся тоном. — Ты разговариваешь со своими родителями?
Ваня фыркает.
— Я так думал.
Доктор медленно приближается, так, чтобы Иван привык к тому, как близко он находится.
— Я думаю, тебе стоит поговорить с ними, Ваня. Они правда заботятся о тебе.
— Это не так. — Ваня знает, он звучит как ребёнок, как запах апельсиновой корки, но ему всё равно.
— Это так, Вань. И они были так, так расстроены, когда узнали, что с тобой случилось.
— Они никогда не верили мне.
— Ваня, тогда тебя было нелегко понять, — мягко говорит комиссар Полсон. — И сейчас тоже, честно говоря.
— Вы, вроде как, справляетесь.
— Я долго тебя знаю, Ваня.
— Как и мои родители.
— Так ли это в самом деле?
Иван молчит некоторое время.
— Нет. — Он делает паузу. — Они совсем меня не знают.
— Ваня, ты когда-нибудь думал над тем, чтобы помириться со своими родителями? — спрашивает комиссар Полсон. Ваня мрачнеет.
— Это они должны пытаться со мной помириться.
— Они пытаются, Ваня, правда, — говорит комиссар.
— Думаю, ты не заметил, но они пытаются загладить свою вину.
— Оно и видно, — бурчит Иван.
Комиссар Полсон игнорирует этот комментарий.
— Родители сказали, они пытаются чаще проводить время с тобой за пределами дома и привлечь тебя к участию в семейных делах.
— Я ненавижу толпу, — говорит Иван комиссару. — Я ненавижу настольные игры. Я ненавижу телевизор.
— Они не знают, что тебе нравится, Ваня, — говорит комиссар Полсон. — Но, я уверен, они будут счастливы заняться с тобой тем, что тебе нравится делать.
— Я... — Ваня делает паузу. — Мне ничего не нравится делать.
Комиссар Полсон какое-то время молчит.
— Тебе нравится Костя.
Ваня моргает.
— Что? — Комиссар Полсон до этого момента никогда по своей воле не поднимал тему о Косте.
— Я не говорю, что Костя существует, Ваня, — быстро говорит доктор. — Но ты мог бы попробовать рассказать о нём кому-нибудь из членов семьи.
— И что это даст, кроме как удовлетворения моих иллюзий?
— Это поможет тебе открыться, — говорит комиссар Полсон, игнорируя его сарказм. — Тебя намного проще понять, когда ты говоришь о том, чем увлечён.
Ваня думает над этим.
— Вы должны сказать моим родителям, что разговоры о Косте — это нормально для меня.
Комиссар Полсон вздыхает.
— Я не хотел, чтобы это случилось, когда рассказал им о Косте, Иван. Мне жаль.
Иван пожимает плечами.
— Без разницы.
Комиссар Полсон медленно кивает сам себе, делая какие-то пометки у себя в блокноте.
— Я поговорю с ними.
***
— Что ты хочешь им рассказать обо мне? — спрашивает Костя, поднимая веточку в их домике на дереве. Ваня пожимает плечами.
— Не знаю. Я могу много чего рассказать.
— Ты мог бы сказать им, какой я розово-красно-оранжевый, — говорит Костя, улыбаясь Ване одной из тех улыбок, которая заставляет того таять. — Какой я сексуальный, что я звучу, как растаявший зефир, что мои губы в до мажоре, как я могу...
— О, заткнись, — игриво толкая его, говорит Ваня.
Костя смеётся, в уголках его глаз собираются морщинки. Иван отводит взгляд, пока Костя не заметил, что он пялится.
— Мои родители думают, я сумасшедший, — внезапно говорит Ваня.
Костя в миг становится серьёзным и хмурится.
— Ты не сумасшедший.
— Я знаю, — говорит Ваня. — Но, если я буду говорить о тебе, это не убедит их в обратном. Костя недолго молчит.
— Что ты собираешься делать? — спрашивает он.
— Я всё равно буду говорить о тебе, — отвечает Ваня. — Похуй, что они думают.
Костя усмехается.
— Ты такой розово-красно-оранжевый, когда ругаешься.
Ваня краснеет от смущения.
— Нет, это не так.
Костя задумчиво смотрит на него.
— Ты по-милому миленький, Вань.
— По-милому миленький? — говорит Иван. Костя смеётся.
— Не самое лучшее словосочетание.
— Так или иначе, почему мы с тобой разговариваем так? — спрашивает Ваня. — Если бы мы использовали наши слова, такого бы не случилось.
— Ты попросил меня разговаривать «нормально», — говорит Костя. — Для практики.
— Зачем я это сделал? — говорит Ваня, сдвигая брови. Костя пожимает плечами.
— Ты что-то говорил об улучшении навыков коммуникации.
Иван медленно кивает.
— Звучит как что-то, что я бы сделал. Знаешь, в прошлом.
— Ну, да, — говорит Костя. — Ты был весь... — он делает неразличимые движения руками, — сине-фиолетовый. Намешанный.
— Смешанный, — говорит Ваня, кивая.
— Не совсем, — говорит Костя. — Что-то в роде... Я не могу вспомнить это слово. Оранжево-зелено-фиолетовый.
— Запутавшийся, — переводит Иван. Костя кивает.
— Именно. Постоянно забываю его, — говорит он. — Запутавшийся. Ты был запутавшимся. И как буква «М». Как запах августа.
— Запутавшийся, может быть, — предполагает Иван. — Тем не менее, насчёт потерянности я не уверен.
— Ты был потерян, — уверенно говорит Костя.
— Может быть, — повторяет Иван. Он смотрит, как Костя щелкает зажигалкой, которую он всегда носит с собой. — Зачем она тебе? Ты же не куришь.
Костя пожимает плечами.
— Никогда не знаешь, когда тебе понадобится всё сжечь.
Ваня сдвигает брови.
— Что? О чём ты говоришь?
Костя снова пожимает плечами.
— Однажды ты поймёшь.
***