Глава 22.

Тимур :

Я пришёл к нему пьяный. Не потому, что хотел - а потому что без этого не смог бы. Водка жгла горло, когда я стоял в прихожей его квартиры, пахнущей дешёвым табаком и мужским потом, и смотрел на Кирилла, который снимал с себя куртку, не спеша, как хозяин, который знает, что добыча уже в ловушке.

Он жил в однокомнатной квартире, заставленной штангами и гантелями. На стене - постеры с хоккеистами, но я искал глазами другое - ни одной фотографии Артёма. Как будто его не существовало. Как будто его можно было стереть.

- Ну что? - я услышал свой голос, хриплый, чужой. - Прям здесь тебе отсосать в коридоре или в комнату пройти? Ну давай говори. Ты же хочешь? Ты же хочешь увидеть, как я стою на коленях и сосу твой член. Ты же этого хотел, правда ведь? Тебе же нравится чувствовать себя победителем, хотя на самом деле победитель и капитан здесь только Артём.

Я сам не понял, откуда во мне взялась эта смелость - или это была просто пьяная бравада, которая трещала по швам, как лёд под коньком. Голос дрожал, и я ненавидел себя за эту дрожь. Я ненавидел себя за то, что стоял здесь. За то, что позволил ему привести меня в эту квартиру, к этому чёртову запаху, к этому ожиданию, которое висело в воздухе, как гиря.

Кирилл усмехнулся. Широко, грубо, как он умел. Но улыбка не дошла до глаз - они остались тёмными, изучающими, как у хищника, который примеряется к жертве.

- Ты что? - он вдруг наклонил голову, и его голос стал тише. - Ты что... так сильно его любишь?

Я не ответил. Я не мог. Потому что если бы я ответил - если бы я сказал «да», если бы я позволил этому слову выйти наружу - я бы разбился. Как стекло, которое уронили на бетон. И он бы увидел это. Он бы увидел все мои осколки.

Но слёзы уже стояли в моих глазах. Они не падали, но они были там - горячие, предательские, они жгли изнутри, и я чувствовал, как они собираются на ресницах, как они готовы сорваться в любой момент. Я не плакал. Я не имел права плакать. Я стоял - прямой, как на льду, когда судья поднимает руку и объявляет оценку, и ты стоишь с каменным лицом, хотя внутри всё кричит.

- А ты как думаешь? - я засмеялся, но смех вышел сломанным, как трещина на стекле. - Я пришёл сюда пьяным, я пришёл сюда, потому что ты держишь мою жизнь в своих руках, я пришёл сюда, чтобы сосать твой член, потому что я люблю его. Я люблю его так, что готов проглотить эту грязь. Я люблю его так, что готов позволить тебе сделать из меня шлюху, только чтобы он никогда не увидел ту фотографию. Ты спрашиваешь, люблю ли я его?...

- Ты пьяный, - сказал Кирилл, и в его голосе вдруг пропала та грубость, которую я ждал. - Ты пьяный, и ты не понимаешь, что говоришь.

- Я всё понимаю, - я выдохнул, и слова вышли вместе с этим выдохом, как пар из лёгких на морозе. - Я понимаю, что я здесь. Что я пришёл. Что я готов сделать то, что ты хочешь, только чтобы он не узнал. Только чтобы его лицо не было на обложках, чтобы его имя не было в заголовках, чтобы он не сломался. Ты не знаешь, что такое любить так, чтобы стереть себя.

Кирилл шагнул ко мне. Медленно. Осторожно - как будто я был диким зверем, который может броситься. Он подошёл и встал вплотную, и я почувствовал его дыхание - тёплое, с запахом пива, которое он пил, пока ждал меня.

- Знаешь, - сказал он, и его голос был почти мягким, - я думал, что ты будешь просто мальчиком, который испугается. Который сломается на первом же слове. А ты... - он покачал головой, - ты стоишь здесь, пьяный, с глазами, полными слёз, и ты говоришь мне, что любишь его.

Я не отвёл взгляда. Я смотрел на него - в его карие глаза, в которых теперь не было той ухмылки, того злорадства. Было что-то другое. Что-то, что я не мог назвать. Может быть, уважение. Может быть, зависть. Может быть, просто удивление.

- Ты не понимаешь, - сказал я, и голос мой сорвался, и слёзы наконец упали - одна, другая, я не мог их остановить. - Ты не понимаешь, что такое, когда человек становится твоим воздухом. Когда ты просыпаешься и первое, что ты чувствуешь - это его запах на подушке, и ты улыбаешься, хотя ты один. Когда ты тренируешься, и каждый прыжок, каждый оборот - это для него, потому что он смотрит на тебя с трибуны, и ты знаешь, что он видит только тебя. Ты не понимаешь, что такое жить, когда каждый твой день - это попытка быть достойным его. А я здесь, потому что я не хочу, чтобы кто-то разрушил это. Я не хочу, чтобы его карьера, его жизнь, его имя - всё это сгорело из-за меня.

Кирилл смотрел на меня долго. Так долго, что я начал думать, что он меня просто не слышит. А потом он сделал то, чего я не ожидал. Он отступил. Отошёл на шаг. Два. И сел на диван, и закрыл лицо руками.

Он отвернулся. Он отошёл от меня на два шага, и он сел на диван, и он закрыл лицо руками, и я слышал, как он дышит - тяжело, как человек, который поднимает что-то слишком тяжёлое.

- Иди домой, - сказал он, и его голос был глухим...- Иди домой.

Я не поверил своим ушам. Я стоял, не двигаясь, и слёзы всё ещё катились по моим щекам, и я чувствовал, как холод в моей груди начинает таять - медленно, как лёд на весеннем солнце.

Он встал. Он подошёл ко мне, и он протянул руку, и я не знал, что это - удар или помощь. Но он просто взял меня за локоть и поднял на ноги...а затем провел рукой по моей щеке. Мягко...

- Я не такой, - сказал он. - Я не такой, каким хочу казаться. Я злился, потому что видел, как он смотрит на тебя. Потому что я знал, что он никогда не посмотрит на меня так. И я хотел наказать тебя за это. Но я не могу. Потому что я вижу, что ты - это не игра. Ты - это всё для него.

- Что? - я спросил, и голос был хриплым, как после долгого крика.

- Я сказал - иди. К нему. К Артёму.. - Кирилл убрал руки от лица, и я увидел, что его глаза были красными. Не от злости. От чего-то другого. - Я не могу смотреть на это. Я не могу смотреть на то, как ты стоишь здесь, пьяный, готовый унизиться, готовый сделать всё, что я скажу, только чтобы сохранить его. Ты... ты не тот, о ком я думал...

Я не знал, что сказать. Я стоял в его прихожей, в квартире, и я чувствовал, как что-то внутри меня отпускает - как будто я держался за обрыв, и вдруг понял, что могу отпустить. Что я не упаду.

- Фотографии? - спросил я.

- Я удалю, - сказал он. - Прямо сейчас. - Он достал телефон, провёл по экрану, и я услышал, как сработало удаление. - Всё. Ничего не осталось.

Я смотрел на него, и я не понимал, кто из нас кого победил. Он стоял передо мной - здоровый, сильный, хоккеист, который держал меня в кулаке, который мог сломать меня, который мог разрушить всё. И он стоял и смотрел на меня с чем-то, что я не мог назвать. С чем-то, что не было победой.

- Почему? - спросил я. - Почему ты делаешь это?

- Потому что я тоже его люблю, - сказал он, и голос его был тихим, как выдох. - И я потерял его. И я бы отдал всё, чтобы вернуться в тот день, когда я мог бы остановиться.. Когда я мог бы не делать того, что сделал. Иди. Иди к нему. Пока не стало поздно.

Я повернулся. Я вышел из его квартиры, и дверь закрылась за мной с мягким щелчком, и я стоял в подъезде, в этом сером, освещённом одной лампой пространстве, и я чувствовал, как слёзы всё ещё катятся по моим щекам, но теперь они были другими. Они были не от боли. Они были от чего-то, что я не мог объяснить.

Я достал телефон. Я набрал номер Артёма. Он ответил на третьем гудке - хриплый, сонный, но в его голосе было беспокойство.

- Тимур? - он спросил. - Ты где?

- Я еду домой, - сказал я. - А потом к тебе.

- Ты плачешь? - он спросил, и я услышал, как он поднялся. - Что случилось?! Мальчик мой...

- Ничего, - я улыбнулся, и я знал, что он не видит, но я знал, что он чувствует. - Всё хорошо. Просто я люблю тебя. И я не могу больше ждать.

Я слышал, как он засмеялся - тихо, тепло, как он умел только со мной. Я слышал, как он сказал: «Я жду тебя», - и я отключился и пошёл. И я чувствовал, как лёд, который был во мне, трескается и тает - не от боли, а от того, что я наконец понял, что я не один. Что я могу быть сильным. Что я могу быть тем, кем я есть. И что он ждёт меня. Он всегда ждёт меня....