3. Пепел и сказки

Было слишком рано. Диад Фер застыл у двери, не решаясь взяться за отполированную сотнями рук медную ручку. Скорее всего, закрыто. Да, наверняка закрыто.
— Ну-ка в сторону. Уж и отлучиться на часок нельзя, как тут очереди страждущих выстраиваются.
Девушка вежливо отодвинула его и повернула ключ в замочной скважине.
— И вам не страшно одной ночью, когда вокруг такое... — спросил Диад.
Дверь отворилась, сдвинув кота лежавшего на солнце.
— Не тех созданий надо бояться, что только ночью ползать горазды. Те, что днем зубоскалят пострашнее будут. Но что это я, в самом деле, совсем забыла представиться. Меня зовут Мария. Как насчет рыбного пирога?
— Был бы рад.
Диад почесал кота за ухом за что получил по руке когтистой лапой и вошел следом. Котяра дернул хвостом и запрыгнул на подоконник, на котором его уже ждало блюдце с молоком. Мария забрала волосы в хвост и принялась за работу, попутно отдав служанке, вошедшей вслед за ней, несколько распоряжений.
Постепенно начали прибывать первые посетители. Диад Фер слушал их разговоры, но историю с мертвецом и его жертвами почти никто не поминал. Всех вокруг интересовал затонувший фрегат на котором спасался бегством лорд Кэкстон. Говорили о том, что шторм бросил судно прямо на остатки Тропы Великанов, поднимавшиеся из воды к западу отсюда.
— Чистая смерть. — сказал один.
— Да упокоится он с миром. — ответил другой.
Все пили не чокаясь. За Гарри Принца, за Кэкстона, за свободу Калимеры, за помощь Изумрудного острова, который здесь с любовью называли Аэйринн.
Пирог таял во рту, Диад Фер медленно жевал его боясь, как бы желудок не взбунтовался. Но все было хорошо, пока Мария не предложила ему горячий напиток, называвшийся кофе.
— Почему «Грешный магистр»? — спросил Диад, чувствуя как обожженный язык горит огнем.
Мария перестала протирать стаканы. Один она оставила себе, а другой поставила перед Диадом. Сидр зашипел, столкнувшись с гранеными стеклом, и воздушная пенка образовалась над хмельным золотом.
— Вот вы мне и расскажите.
— Я? Но почему, что-то не понял...
— Это у нас здесь традиция такая. Каждый, кому понравилась наша таверна должен рассказать свою историю о том, кто такой этот магистр и чем он так нагрешил. А потом я скажу, что в ней правда, а что нет.
Мария похлопала по плечу служанку, проходившую мимо с подносом, и снова повернулась к нему. Диад Фер попробовал сидр. Напиток слегка перчил на языке, но почему-то ему это нравилось, особенно, после гадкой горечи кофе. У девушки были зеленые глаза, такие же как у Ольстера, такие же как и у него.
— У магистра было трое детей. Жена его бросила, уйдя к другому. Дети умерли один за другим, пока не остался только один, да и того он перестал понимать. Потому он и грешный.
— И это все?
— Все.
— Вы плохой рассказчик. Где надрыв, где изюминка, где душа? Теперь и мой ответ не будет столь смешным.
— И каков же он?
— Грешны все, но «Грешный магистр» звучит лучше, чем «Грешная прачка».
— Или «Грешный гробовщик».
— Именно... Но все равно спасибо вам за вашу историю и счастливого пути.
Диад Фер положил несколько монет в специальное блюдо и пожал ей руку. Офицеры снова расположились за одним из столов и разложили свои карты. Рядом с ними сидел человек в штатском, но по выправке один из них. Карты он держал левой рукой, пустой же рукав правой был аккуратно подколот булавкой. Один из товарищей, не отрываясь от игры, протянул ему стакан с элем. Парень сделал несколько глотков и захохотал, когда расклад оказался в его пользу.
— Хренов ты счастливец. — протянул один, раскачиваясь на стуле.
— Руки чешутся тебя со стула опрокинуть, завистливый хмырь.
— Мое счастье, что их у тебя вдвое меньше чем нужно.
— Но ноги-то все еще при мне.
Стул с грохотом полетел вниз, но еще оглушительнее был хохот друзей незадачливого завистника. Диад Фер осторожно прикрыл за собой дверь и пошел прямиком к полустанку, притаившемуся среди кустов вездесущей сирени.
Обратная дорога смазалась как краски на холсте бездарного художника. Диад Фер жевал, когда было что жевать и спал, как только выдавалась такая возможность. Инструменты куда-то подевались, но он и не вспоминал о них, ведь ночник был все еще с ним, как и пухлый сверток, завернутый в теплый шерстяной платок. Ночник он очистил от комьев прилипшего к ним сырого чернозема и снова спрятал в сумку. Скоро они с ним вернутся домой. Честно говоря, ужасное вышло путешествие.
Он проснулся от судороги: тело скрючилось, словно боясь упасть, и паника заставила сердце биться чаще, хотя умом-то он понимал, что дощатое сиденье дилижанса не бог весть какая высота. Покосившиеся хибары предместий Тракатана он увидел еще издали и, так как дилижанс полз очень медленно, смог насладиться этим видом сполна. Вон и маслянистая речка, в которую заводы сливали все нечистоты, превращая ее в рассадник болезней. Едкий черный дым завис над городом грузным облаком. Ноздри уловили запах гари и паленых волос. Лето было сухим, и много домов сгорело как сухие дрова от нечаянно оброненной кем-то искры. Остальные же уцелели единственно лишь благодаря грозе, пришедшей с юга. То, что спасло жизнь одних людей, пропитав их дома влагой, обрекло на гибель других, швырнув их фрегат на беспощадные скалы. Но Диад Фер об этом не знал. Он не мог видеть этой беспощадной логики природы, уравнивающей всех и вся. Перед его глазами мельтешили лишь хлопья пепла и потерянные обреченные на голод люди, а на дороге валялись горелые птичьи перья. Еще несколько сотен шагов, и перед ногами разверзлось пепелище родного дома. Черные балки как кости великана свидетельствовали об эпохе, к которой уже не будет возврата.

Он не помнил как и почему пришел к порогу костела, одного из немногих, что уцелели в этом аду. Внутри было много людей, считавших, что это было чудо, что хотя бы в этот раз Бог услышал их молитвы.
Диад Фер сел в уголке и стал слушать проповедь отца Граллона. Позади него улыбались черепа, которые все же удосужились помыть. Слова жужжали и пролетали мимо него, не задевая разума. Диад Фер старался как мог понять их смысл, но в конце концов сдался, окончательно погрузившись в пучину своих дум.
Похоже, что прошло много времени. Когда Диад пришел в себя, костел уже был закрыт, и рака с мощами накрыта полотном с вышитыми на нем деяниями святого. Граллон сидел рядом и что-то говорил. Диад Фер раскрыл свои руки. Надо же, загорели как.
— Диад, послушай меня... Диад.
— Я слышу тебя.
— Да я уж вижу. Мне жаль твоего отца. Он был жесток как время, взрастившее его. Не отворачивай головы, дай мне договорить. Прости за эти слова, но ты не он, как бы не старался таковым казаться. Ты на него не похож. Не повторяй его ошибок. Ольстер здесь, Ди. Бог дал тебе второй шанс.
— Где?
— Выйди через заднюю дверцу во двор и иди прямо. Последняя келья в коридоре, рядом с цветком в горшке. Кстати, надо бы его полить...
Диад Фер вскочил и побежал мимо раки, за которой скрывалась дверца, но потом вернулся, подхватил забытую сумку и посмотрел на отца Граллона. Чуть дрожащая загорелая рука с сжатым кулаком поднялась в воздух и медленно раскрылась. Древний жест благословения, призванный напомнить, что солнце, какого бы оно ни было цвета, всегда восходит на горизонте. Рано или поздно. Так или иначе.
Благословление Граллона словно зеркало отразило его жест, только оно было более изящным. Но он ведь священник, привык вскидывать руку по несколько раз на дню, пытаясь одарить каждого кусочком своего маленького солнца, дремлющего в груди. Не на ней.
Ольстер отложил книгу в сторону и зайцем метнулся к отцу, но затормозил на полпути.
— Я не пойду в армию.
Диад Фер кивнул.
— Как знаешь, малец. Как знаешь...

В келье не было почти ничего, кроме кровати и стола с табуретом, едва помещавшимися в столь крохотном помещении, пригодном только для молитв. Диад Фер достал ночник, Ольстер протянул коробок спичек. Мальчик держался молодцом, хотя дрожащие губы говорили о том, что смерть Лорелей острым кинжалом полоснула по его душе. Золотые огоньки заплясали по выбеленным стенам, пытаясь вспомнить забытые фигуры своего танца. Но в сумке было и что-то еще — мягкое, тяжелое. Диад Фер размотал шаль и увидел знакомую бархатную обложку. Книга сказок почти не изменилась, только обросла белыми закладками с нарисованными на них цветам. Диад Фер сдвинул закладку, разрисованную нарциссами и посмотрел на Ольстера.
— Читай. — сказал тот, шмыгнув носом.
— Однажды в белом замке, сделанном из морских раковин, жила маленькая русалка с волосами белыми как жемчуг и хвостом зеленым как солнце, а голос ее был подобен рокоту морских волн. Больше всего на свете маленькая русалка любила свою семью: сестер, и брата, прекрасную как рассвет мать и отца, морского короля. Но однажды мать ее поймали рыбаки своими сетями и скормили ее своим голодным детям. Так горе пришло в их семью. Плавая в трауре по холмам, поросшим водорослями, маленькая русалка встретила там бога ветра и молний, что чинил свою колесницу, угодившую в воду. Увидев прекрасную русалку, бог влюбился в нее без памяти и против воли унес в свой облачный замок. Разгневанный морской король вызвал его на бой и погиб, пораженный молнией в самое сердце. И рыбы съели его тело, пока сестры маленькой русалки затеяли войну за его трон и убили друг друга, не познав радостей власти. Узнав о том, маленькая русалка лишилась голоса и не могла уже позвать брата на помощь. Брат же русалки не стал участвовать в той войне и затерялся в чужих морях, и никто не слышал о нем ни слова. Трон морской порос водорослями, и в упадок пришло подводное королевство. Долго плакала маленькая русалка жемчужными слезами в своем новом доме, пока однажды на облачный замок что легче пуха не напал неведомый враг. Не спасли тогда ее мужа ни жгучие молнии, ни ураганный ветер. Проклятый богами и людьми летящий по воздуху как во волнам корабль обрушился на его стены как гром и разорвал его в клочья. Так маленькая русалка стала свободной, но печали ее на этом не кончились. Ведь это брат ее променял свой хвост и душу на дальних берегах, чтобы спасти свою сестру. Когда чары небесного замка пали, русалка больше не смогла дышать воздухом. И не успела она даже обнять своего брата на прощание. И вынуждена она была вернуться в одиночестве в свой морской замок. Брат же ее так и остался прикованным к проклятому судну. И поныне рассекает он на нем воздушные просторы, хоть больше всего на свете и жаждет вернуться домой. Русалка, вновь обретшая голос, поет песни из морских пучин, не дающие ему потеряться в небесах. Но никогда им уже не увидеть друг друга. И по сей день честный человек, задрав голову к небу, может увидеть облако, похожее на корабль. Поговаривают, что это сулит ему ветер перемен, что будет дуть ему в спину, куда бы тот ни пошел.