2. Сердце

Диад Фер пошёл чуть медленнее. Кажется, последний раз он ел ещё прошлым утром. Внутренности болезненно скрутило, да и эта дурацкая слабость в ногах... Правильно ли будет появляться на их пороге в таком виде, да ещё и голодным? Может быть, сначала зайти поесть в какой-нибудь трактир? Умыться морской водой? Почистить ботинки?
Под руку с этими размышлениями он миновал ещё один квартал. Вон и синяя лента моря заструилась за приземистыми домиками. Совсем немного уже осталось.
На одной из возвышенностей чуть поодаль от остальных домов белело двухэтажное строение, похожее на выброшенную на берег ракушку. Вблизи оказалось, что его стены, покрытые известью, были испещрены сетью тонких трещин, похожих на рыбацкую сеть. Деревянная вывеска ритмично ударялась о стену, и белая пыль сыпалась на розы и вереск, растущие внизу. Чайки, устроившиеся на соломенной крыше, кричали, словно приглашая на пир. И правда зайти что ли...

Казалось, что таверна «Грешный магистр» ждала его с момента своего основания. Внутри несколько сонных офицеров неторопливо жевали пирог и шлепали картами по столу. Диад Фер протиснулся мимо них и положил шляпу на свободный стул за барной стойкой. Кудрявая девушка повернулась к нему, озарив и без того светлое помещение своей улыбкой. Одна из золотых прядей зацепилась за цепочку на шее. Девушка попыталась распутать образовавшийся узел, ненадолго оставив посетителя без внимания.
Пузатые бутылки из разноцветного стекла в соломенных корзинах были аккуратно расставлены по тонким полкам. Пятнистый кот, сидевший на подоконнике, старательно тер морду. Сквозь открытое окно в трактир проникал мерные перекаты волн. Но не эта живописная картина привлекла к себе его взор.
Маленькое блестящее зеленой эмалью солнце, прилипшее к груди, ярким бликом резануло незадачливого путешественника по глазам. «Засмотрелся, дурак, вот и получай своё. — злобно сверкнуло оно. Вот так всегда, стоит только забыться...
— На любителя рыбы вы не похожи, но все же рискну посоветовать вам наш пирог. — наконец сказала девушка, откидывая назад волосы.
Диад Фер покачал головой.
— Мне бы шестой дом отыскать, что на Якорной улице.
— Ммм, дайте-ка подумать... А это не тот с башенками? Але, парни, вопрос к вам.
— Не знаем-с, ваше багородие-с. — шутливо ответил один из офицеров.
— Да, точно он. — сказала девушка, погрозив тряпкой незадачливым советникам. — Выйдете за дверь и сразу направо; ваш тот, что с ракушками на стенах.
Диад Фер чуть склонил голову и уже открыл дверь, но все же задал ещё один вопрос.
— А почему «Грешный Магистр»?
— Вот придёте наш пирог отведать и узнаете. — ухмыльнулась девушка.

Покидать это светлое помещение с его очаровательной хозяйкой ему отчаянно не хотелось. Все здесь вплоть до кота и замусоленных карт дышало уютом и простотой. Жара накалила натянутые до предела нервы. Дорога сделалась ещё более пыльной. Старательно вычищенные ботинки снова испачкались, но чистых платков уже не осталось. Диад Фер задрал голову. Ни облачка. И как всегда при взгляде на синь неба у него заслезились глаза. С людьми такое бывает.

Белый особняк был похож на замок из сказок о сиренах и русалках. Лепнина из ребристых раковин оплела его стройный стан как чешуя неведомого зверя. До сего дня Диад Фер и не подозревал о том, что дома могут быть такими... Красивыми.
Он аккуратно отворил калитку, не издавшую ни звука, и прошёл по тропинке, выложенной гладкими камнями. Вон оно значит как все устроилось... Быть может, и правда к лучшему. Лорелей всегда любила солнце и синь небес. А в Тракатане заводы не оставляли шансов ни тому, ни другому.
Диад осторожно потянул за тонкий шнурок у синей двери и принялся ждать, прячась в тени куста пахучей сирени. Служанка, открывшая ему, была вся облачена в чёрное. Она долго не могла взять в толк, что этому мужчине понадобилось от ее господ. А когда же она все-таки поняла, то как могла объяснила на своём странном лопочущем говоре, куда ему следует бежать. Диад Фер не до конца понял ее, лишь уловил направление и кое-что ещё. Тревожное. Бесконечно печальное. То, что никак не могло быть правдой, и все же, и все же ей было. Котомка с ночником стукнула его по спине, подгоняя к чему-то неизбежному. И ветер дул ему в спину, проникая под куртку и вырывая чёрные волосы с солеными проблесками седины.
Снова церковь, на этот раз посвящённая не торжеству чумы, но торжеству штормов. Казалось, только прикоснись к ее шероховатым стенам, и рука по локоть испачкается в соли. Покосившаяся и одинокая с тяжелым якорем у входа и грузом молитв, словно тащившим ее под землю, она не вызывала ничего кроме жалости.
Он опоздал к панихиде, опоздал к погребению, опоздал к ее жизни. Опалённый солнцем, обвалянный в пыли, он ждал у ограды как побитый пёс, когда увидел знакомое лицо среди десятков других, ему безразличных. Рианнон замерла и, отпустив руку супруга, приблизилась к нему, не пересекая однако же колючей ограды.
— Ты здесь. — наконец сказала она.
— Как видишь.
Кудри цвета спелого каштана рассыпались по плечам. И без того стройный стан ее был сжат беспощадными тисками корсета. Глаза же скрывались под сетью шляпки. Заметно прибавилось в волосах серебряных нитей. Годы, как вернуть те годы?
— Как это случилось? — спросил Диад Фер.
— Пойдём, я расскажу тебе в пути.
Она обернулась и, махнув своему спутнику рукой, плавно покинула кладбищенскую ограду. Диад Фер старался не смотреть в сторону того, другого, но украдкой брошенный взгляд не дал ему ничего. Лишь блеск золотой цепочки, свисавшей из кармана, и непроницаемая чернота фрака осели в его памяти хлопьями пепла.
Вопреки ожиданиям мужчины, они лишь обошли кладбище, довольно большое и местами сильно запущенное. В Тракатане бы за такое кощунство сторожа выпороли прилюдно, а в старые времена и вовсе бы похоронили заживо. Люди там не терпели неуважения к собственной смерти. Если задуматься, то только ее там и уважали.
Рианнон не сказала ничего лишнего. Не обронила ни слова о годах бегства, лишь спросила о здоровье своего младшего сына. Диад Фер отвечал ей сдержанно. Мелочью слов пытался он заплатить ей за обиду ему нанесённую. Но ранил только себя. Не ее.

Рианнон подошла к одной из дверей и легко постучала. Вывеска в форме гроба колыхнулась на ветру и снова замерла. Им открыла старуха, мать гробовщика, убившего нечисть, и, не говоря ни слова, проводила их в мастерскую. Диад Фер брезгливо поморщился. Рваные газеты, окурки, опилки, ржавые инструменты, грязные тряпки и запах гнили и спирта. Чувствуя дурноту, он взял щипцы и принялся их протирать полой своей рубахи, не замечая, что оставляет на ней черные маслянистые полосы. Старуха пошамкала беззубым ртом, но ничего не возразила, а потом и вовсе ушла в другую комнату. Рианнон склонилась над телом, лежавшим на одном из столов.
— Как видишь, суккуба он убил, да и сам туда же отправился, слабак. Ты вовремя пришел. Я хочу знать, не перешла ли зараза на него. И предприми меры, если так и окажется. Пожалуйста.
— Это имеет значение для тебя? — спросил Диад, оставляя щипцы в покое.
— Да. — ответила Рианнон.
Рука в чёрной перчатке нежно дотронулась до живота. Диад Фер подавил дрожь и повернулся к телу. Щуплый, с россыпью веснушек на голых плечах — таких он повидал изрядно на своем веку. Но кто-то же уже сделал всю работу: вскрыл грудную клетку, извлёк сердце, вырвал клыки, нашёл нужный камень для рта...
— И кто же уничтожил сердце? Ясно же, что все сделано правильно. Я не вижу смысла в том, чтобы доводить до конца работу, начатую другими. Ты уж прости.
— А ты меня простил?
— Нет.
Впервые за все время их беседы Рианнон подняла сетку с шляпки и зачем-то сняла перчатки. Где-то рядом заскрипели колеса экипажа и захлопали крылья, вспорхнувших с соломенной крыши чаек.
— Они здесь все такие, гробовщики: неотесанные неряхи, жалкие пьянчуги. Будут мяться до последнего, прежде чем признают, что проворонили мертвеца. Мамаша думает, что раз съела его сердце, выполнив свой долг, то можно умыть руки. Знаешь, я ведь его видела: кожа да кости, шут, а не суккуб. В Тракатане его подняли бы на смех, а здесь он безнаказанно убил мою дочь. Нашу дочь, Ди.
— Ты сказала, что его сожгли с соответствующими молитвами. Чего же ты тогда хочешь от меня?
— Проверь. Просто проверь. И больше я ничего не попрошу никогда. Обещаю.
Рианнон подошла к нему почти вплотную, несмотря на то, что он сделал шаг назад. Мягкая рука прикоснулась к его лицу, повторяя линию морщин на лбу. Женщина попыталась улыбнуться, но только вытерла слезы и снова отошла в тень. Диад Фер отвернулся к столу. Труп юнца уже окоченел. Но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что камень был подобран неверно. Если бы он воскрес, то толку от булыжника не было бы никакого, намалюй на нем хоть десять зелёных солнц. Что же еще упустила мать?
— Хорошо. Я проверю ещё раз.
— Спасибо.

Она ушла как призрак. Ему не нужно было смотреть в окно, чтобы знать, в какую роскошную карету она села и кто ее там ждал. Рождённая от союза кучера и торговки свечами, Рианнон была словно роза, выросшая из грязи. Роза, коронованная госпожой фортуной. Ногти скрипнули по столу. Кто-то прошаркал по комнате и тронул его за плечо.
— Пить-то што будешь, милый? — спросила старуха.
Диад Фер пожал плечами.
— Все, что нальёте, уважаемая.
Хотя бы в этом своем решении он сейчас был уверен.
Диад Фер устроился с ней на закопченной кухоньке. Угол подоконника все время врезался в бок, мешая сосредоточиться на янтарной наливке и соленых полосках неведомой рыбы. Старуха была не слишком словоохотливой, но по некоторым фразам все же можно сделать выводы о ее жизни. Да, гробовщиков здесь не любили. Единственно чистой в этих местах считали смерть в море, когда твоё тело съедят рыбы, а не земляные черви. Кажется, то были остатки какой-то древней религии. Хотя Диаду в общем-то было все равно. Местные предания и обычаи его никак не касались. Но про сердце он все же спросил. И про ожившего мертвеца тоже. Старуха опрокинула ещё один стакан и несколько оживилась.
— Вона што я тебе скажу, малой. Некому больше было, я у него одна осталась, с юных годков сама ростила, когда отец, его, гад энтакий утоп. Ребеночком-то он славным был, да чего уж теперь слезы-то лить, скоро и сама там буду. Отцы наши нам заповедали, что делать нужно, чтоб сердца любимых для дел богомерзких не воскресли. Ведь так говаривали же? Чтоб моя кровиночка да нежитью стала? Да не в жизть! Где поганца сожгли? Да вон там за оградкой кострище старое. Уж и не чаял никто, что ещё пригодится честным людям...
Диад покатал жидкость на языке и поднялся со стула.
— Ночевать-то где будешь? Приходи буди сюда. Кроватка-то его теперь свободна...
Диад Фер кивнул и нацепил шляпу, порядком помявшуюся от дорожных неурядиц. Кострище так кострище. Может быть, этот хлюпик и правда не оплошал, а что умер, так с кем не бывает.

Кострище представляло собой круг из тяжелых камней, обросших мхом. Некоторые булыжники отсутствовали, нарушая идеальную симметрию, которой некогда дышало это место. Впрочем, при взгляде на него стало ясно, что недостающие камни — это лишь малая часть разрушений, которым одно подверглось за минувшие столетия. Кладбище закончилось ещё десяток шагов назад. Кострище располагалось на пустыре, поросшем репейником и крапивой, с торчавшими то там то тут ржавыми прутами. Голова раскалывалась, и травы плыли перед глазами. Диад оперся на старый камень и закрыл глаза. Боль не утихла, но солнце скрылось за редкой рябью облаков, снова дав ему возможность видеть. Он проморгался и снова приступил к осмотру. Пепел был везде: на листьях лопуха, на каменной плите, испещрённой вязью рун, похожей на барашки волн. Два дня назад юный гробовщик сжёг здесь мертвеца на рассвете. Потом тот же гробовщик вернулся домой и, написав предсмертную записку, выпил яд в надежде на то, что кто-то сожжет и его. Боялся, что жалкая царапина способна превратить в одного из них. Диад Фер вздохнул. Какой же дурак.
Кое-как, но он нашёл обратную дорогу. Освободил один стол от скопившегося на нем хлама, побродил по мастерской, выискивая нужные предметы, и принялся за дело. Пепел, горстка которого лежала в платке, на первый взгляд не представлял собой ничего особенного. Пришлось долго смешивать и толочь, прежде чем получить нужный порошок. Диад чиркнул спичкой и осторожно поднёс ее к чёрной со свинцовыми крупицами золе. Желтый язычок пламени колыхнулся, но не погас, напоследок лизнув палец. Диад повалился на сундук и удовлетворенно выдохнул. Это и правда был пепел кровопийцы. Теперь уж точно мертвого кровопийцы. Голые ноги мертвеца двумя полумесяцами белели на уровне его глаз. Мужчина поискал тряпицу и накрыл ей покойника. Неужели мама ему не рассказывала на ночь сказок о том, как становятся живыми мертвецами? Как медленно, подчиняясь старому ритуалу, жертва и хищник обмениваются кровью, как тихая смерть превращается в агонию бессмертия? Дети любят такие сказки, жаль только, что не понимают, что вечная жизнь — это не счастливый конец.

Тюфяк, набитый сеном, заменял здесь кровать. Мужчина думал, что усталость поможет ему заснуть, но стоило только закрыть глаза и укутаться в отсыревшее одеяло, как старые воспоминания навалились на него гурьбой, а ломота в спине и вовсе превратила их в кошмары. Однако, среди них были и хорошие: звенящий смех Лорелей, Рианнон, принёсшая домой пахучие нарциссы, Дивед, рассказывающий Марклу о сражениях, в которых учавствовал, Ольстер, заснувший с книгой, весенняя уборка, первые ягоды, принесённые торговкой с соседней улицы. И все же плохих воспоминаний было больше.
— Мне жаль. — шептал он, переворачиваясь на другой бок. — Мне жаль.
Что все так получилось... Сквозь стену слышались всхлипы Рианнон, но он не стал отвлекаться от работы. Маркл сбежал, услышав о новой волне рекрутских наборов. Запах опиума. Желтый туман. Гневные вопли жены.

Тот подвал кишел мертвецами с блестящими от лихорадки глазами. Тот подвал был пропитан дымом болезненных фантазий и вполне реальным запахом дерьма. Он помнил, словно это было вчера, как выносил из него сына, боясь поскользнуться на скользких ступенях, не зная, что Маркл до дома не доживет. Ночь была суха как старая тряпка и беззвездна. Рианнон разбила ночник и кричала, а потом плакала, признаваясь, что дала денег на побег. Лорелей утешала Ольстера с зареванным лицом. Диад Фер не смотрел на детей. Гнев стал его опорой, его тростью.
— Ты дала ему денег на смерть, женщина. — сказал он, поднимая покореженный ночник.
Заменить створки, и он снова будет крутиться и радовать взоры детей своими огоньками. Несколько часов кропотливой работы, и все можно будет исправить. И это он сейчас не только о ночнике. Ночник он починил, но Рианнон ушла. Сбежала, украв Лорелей и бросив их с Ольстером одних. Обрекла на смерть еще одного их ребенка. Возможно, отец его был прав.

Было зябко, Диад закашлялся и накрылся одеялом с головой, но тогда стало нечем дышать. Он терпел как только мог, отгоняя болезненных призраков прошлого, но отогнал лишь сон. До рассвета было далеко. Накрапывал дождь. Где-то за стенкой скреблась мышь, и сверчки играли свои песни. Он встал и расправил плечи. Кости захрустели на все лады, но легче не стало. Очень хотелось пить. Заветный кувшин с колодезной водой стоял на кухне, накрытый платком. Держась за стену, он медленно побрел в сторону кухни, временами запинаясь о бруски и инструменты, разбросанные по полу. Воды было совсем немного, но она была холодной и вкусной. Диад Фер припал к кувшину и сделал несколько жадных глотков.
— Папа.
Вода заструилась по подбородку.
— Папа, я не убью тебя. Твой подарок... Я рада, что увидела его до того, как все произойдет.
Диад Фер поставил кувшин и попытался увидеть в темноте хоть что-то, но глаза различали лишь неясные сгустки темноты.
— Лора...
— Ты был прав, это плохой финал, мне не нравится его вкус.

Обескровленный труп старухи он нашел в сенях, когда искал выход. Так и не узнал ее имени. Но это и не важно. Ночник с прилипшими к нему комками земли остался в комнате, пока он лихорадочно искал дорогу к тому сказочному особняку. Предрассветный туман, тихое ржание лошадей, надрывный собачий лай и больше ничего. Он был один. Дышать стало тяжело. Диад Фер схватился за бок, но не остановился. В этот момент он сам себе напоминал рыбу: большую, неповоротливую, пытающуюся дышать воздухом и от воздуха же погибающую. Они всегда приходят за теми, кого любили при жизни. Лорелей обожала свою мать. Ленту звонка он чуть не оторвал. Ну и пусть. Ботинки его были в грязи, ведь ночью шел дождь. Ну и пусть. Живот его скрутило от запаха выпечки. Ну и пусть. Была ли жива Рианнон? Только это и имело значение.

Она была одета во что-то уютное и пила чай из хрупкой чашки, лениво листая модный роман. Он влетел как шторм в ее жизнь, но голос оставил его. Остался лишь хрип. Дышать было нечем, он же рыба — большая, немая, неповоротливая...
Язык жестов, сиплый шепот, горящие отчаянием глаза. Рианнон поняла достаточно, чтобы перевести это непотребство на человеческий язык. Настоящая леди, кто бы сомневался. Мужчина, привставший в кресле, отдал сигару слуге и заверил Диада в том, что готов оказать любую посильную помощь в этом деле. Восхищение, вспыхнувшее в глазах Рианнон, было красноречивее всяких слов. Диад Фер кивнул и отошел в сторону. Напротив него висело зеркало в раме из громоздкой золотой листвы. Оттуда на него смотрел помятый мужичок с всклокоченными волосами и злыми глазами бродячего пса. Такие героями не бывают, только гробовщиками.

Работа началась. Труп старухи, бледный и бескровный, был лучшим аргументом для пожилого священника, знавшего ее с юных лет. В ход пошло все: лопаты, веревки молитвы, пьяный сторож, валявшийся под забором. Рывок за рывком гроб вытащили из его убежища. Черный лак на его боку был словно искорежен когтями дикого зверя. Наступила гнетущая тишина.
— И как они только вылазеют? — спросил сторож и чуть сам не свалился в яму.
— Никто не знает. — просипел Диад Фер.

Для него все происходило словно во сне, дурном и мутном. Одним из тех, из которых никак не получается вынырнуть. Каждый новый глоток тухлой воды еще сильнее тянет на дно, и в конце концов руки устают тянуться к далекому свету. Наступает момент покоя, медленно переходящий в смерть. Рианнон отказалась выходить из комнаты, но и на раздувшийся сытый труп дочери она тоже предпочитала не смотреть. Длинные ногти, с набившейся под них землей, клок белых волос, алые как роза влажные губы. Это была она и не она, и помочь ей уже было невозможно.
— Просто сделай это. — сказала Рианнон, наблюдая за тем, как за окном резвятся дети, катая самодельное колесо.
Старые рукописи, предания, людская молва, наставления отцов церкви — все они противоречили друг другу, но в некоторых вещах были едины как никогда. Проклятой душе не вознестись на небо. Но и преисподней ее не забрать. Мертвое сердце будет биться, и тлен будет над ним не властен. Мертвое сердце не будет знать пощады к тем, кто его любил при жизни. И тем последним, придётся его поглотить.
— Какая изощренная пытка, не находишь? Выпить пепел бывший сердцем любимого существа в надежде на то, что проклятие будет снято. Надежда... Да, это и есть пытка за то, что не уберегли.
Рианнон приложила к лицу надушенный платок и больше не сказала ни слова. Жениху, ломившемуся в дверь лавки, она уже все объяснила. Диад Фер видел его русые вихры лишь мельком и понял, почему она вернулась одна. Отсыревшие поленья горели плохо. Треск и оранжевые искры заполнили поселившуюся в этом доме пустоту. Старуху забрали другие гробовщики, но Лорелей осталась здесь. В последний раз перед новым захоронением обнажив свои внутренности на деревянном столе. Диад Фер отошел от камина и взял щипцы. В руках все еще ощущалась влажная тяжесть сердца, но он взвесит память о нем потом, когда останется один, а пока... Смешать с водой выпить без остатка и, вопреки всему, надеяться на то, что древние ошиблись, и юная душа очистится от скверны. Рианнон принесла с собой завернутый в тряпицу предмет и положила его на подоконник.
— Я не позволю, чтобы ее сожгли. Ритуал выполнен правильно. Ее похоронят снова.
Диад Фер кивнул и открыл перед ней дверь.
— Ты ничего не хочешь мне сказать? — Спросила Рианнон.
— Прощай.
— Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай. — прочти пропела она, навсегда затерявшись в толпе.

На столе уже были разложены камни разных размеров. Надо было выбрать нужный и нарисовать на нем зеленое солнце из свинцовой краски и растертых в пыль клыков. Ее похоронят лицом вниз на том пустыре и воткнут прут, отмечающий место упокоения еще одной нежити. И люди будут рассказывать сказки о светловолосой деве, жившей в морском замке, что была убита тварью, вышедшей из могильной тьмы. Дети любят страшные сказки, а потом вырастают, и страшные сказки становятся их жизнью. Диад Фер подхватил сверток, надел сумку и закрыл дверь. Та, кто была его женой доведет начатое до конца. Ему лишь хотелось взглянуть на ту башню вблизи: представить, понять...

Руины эти были похожи на десятки других, разбросанных среди холмов этой некогда свободной страны. Куцая трава, росшая клочками, сменялась плитами каменной породы, словно вытесанными руками великанов. Диад Фер прищурил глаза. Неужели, это и правда она? Подогнанные друг к другу плиты длиной в несколько локтей торжественно тянулись к морю, медленно погружаясь в морскую пучину. Говорят, кто когда-то по ним можно было дойти до Изумрудного острова. Тропа Великанов, живое напоминание о том, каким могучим раньше был мир. Может, и правда солнце когда-то было зеленым, кто знает...
Диад Фер сел спиной к башне. Волны шелестели под его ногами как страницы ненаписанных книг. Он яростно тер глаза, но слезы все не кончались. Горячими дорожками они струились по лицу, теряясь в бороде. Он отнял от лица руки, чтобы посмотреть на солнце, но то расплывалось перед глазами как проткнутый вилкой яичный желток.