1. Детский смех

Диад Фер попытался соскрести ногтем пятнышко со стола, но с куда большим удовольствием соскреб бы из памяти воспоминания о жене.
— Ольстер, поди сюда. — позвал он сына и поставил закопчённый канделябр так, чтобы тот закрыл ненавистное пятно. — Ольстер!
Голос его стал настойчивее. Диад Фер забрал промасленные чёрные волосы в хвост и жестким кулаком постучал по стене. Деревянный дом словно содрогнулся от его прикосновения, но наверху не скрипнула ни одна половица. Лишь гомон людей на улице, перемежающийся конским топотом, свидетельствовал о наличии жизни вне этих стен. Мужчина собрал отполированные инструменты и аккуратно сложил их в тряпичный мешок. Переступив через крышку гроба, ещё пахнувшего свежей сосной, он вышел в заднюю дверь и ещё раз постучал по стене.
— Дррать его за ухи, у пашкудника поштения к старшим ни в одном глазе. — раздался сиплый голос за шторой.
— Замолчите уж, папаша. — ответил Диад, задрав голову ища сына.
Штора колыхнулась от возмущённого кашля, но он уже поднимался по ступенькам. Древесина отсырела и зловеще прогибалась под жесткими ботинками. Мужчина провёл рукой по стене, прилаживая к ней отклеившиеся обои, но вздохнул и зашагал дальше. Наверху мелькнула чёрная тень. Диад Фер застыл, оперевшись рукой на перила.
— Ты отца совсем не слышишь? — спросил он.
— Я уже шёл. — сказал Ольстер и словно в доказательство своих слов перепрыгнул сразу через две ступеньки.
— Давай за прилавок, малец.
Ольстер пригладил такие же чёрные как у отца волосы и гневно зыркнул зелёными глазами. Приказы он не любил. Диад Фер похлопал сына по костлявому плечу и усмехнулся. Ничего, вот в армии наловчится старших уважать. Семнадцатый год парню, скоро и за ним придут. Мужчина вспомнил свою молодость, как впервые увидел горы, как их полк разбил отряды повстанцев и как ему дали серебряную медальку за храбрость. Вот жизнь-то была, не то, что сейчас...
— Пороть надобно: всю дурь ремень добрый выбьет.
Снова трепыхнулась штора, расцвеченная восточным узором, и замерла под тяжестью таившейся в ней пыли.
Проследив за тем, чтобы Ольстер встал у прилавка, Диад Фер отодвинул занавеску и прошёл в небольшую комнату с окном, смотрящим во внутренний двор. Тихонько свистел ветер сквозь заткнутые газетами щели. Некогда зелёный ковёр, брошенный на половицу, был утыкан чёрными точками от окурков.
— Шовшем про отца родного забыл. — обиженно сказал Дивед Фер.
Пальцы со взбухшими суставами сжали колючий плед. Небритый подбородок словно был сделан из мятой газеты, но цепкие глаза подмечали любую мысль, затаившуюся на лице сына.
— Отец родной, вы никак дом вознамерились сжечь? — вздохнул Диад, поднимая с пола смятый окурок.
— Женку свою жизни учи. — ответил Дивед, прячась за газетой.

Диад Фер не находил в себе сил лишать старика последней радости и потому положил новую пачку сигарет рядом с кружкой воды.
— Про пепельницу не забывай. — проворчал он, убирая с тумбочки тарелку с остатками вчерашнего ужина. Форточку открывать старик запрещал и потому крепкий запах мочи и табака, царивший в комнате, прочно поселился среди вещей ее хозяина: в щелях древесины, желтоватых складках одежды и полой трости, похожей на скрюченный палец ведьмы.
Диад отнёс тарелку приходящей кухарке и вернулся к прилавку. Ольстер как раз расписывал джентльмену с дамой преимущества обитого бархатом гроба перед его более дешевым собратом, но, как оказалось, спрашивали они совсем о другом.
— Нет здесь такого, уважаемые. — сказал Диад, оттесняя сына. — Поищите в церковной лавке. Всего хорошего.
Юная дева, похожая на мотылька, вздохнула и посмотрела на спутника. Спутник ее такой же юный как и она сама лишь обескураживающе улыбнулся. Диад Фер переступил с ноги на ногу. Жаждой жизни от этого юноши разило за версту, а такое во Враньем граде было дурным тоном.
— Значит, поищем там. Пойдём, сестрица. — сказал джентльмен и, все так же очаровательно улыбаясь, увлёк девушку к выходу.
Как только дверь за ними закрылась, Диад Фер повернулся к сыну.
— От покойника бы не убыло. — буркнул Ольстер, пытаясь не смотреть в глаза отцу.
— Я те дам «Не убыло». — передразнил его Диад Фер и схватился за мешок. — Смотри, чтобы без фокусов.
Подхватив крышку гроба, он потащил ее в соседнюю комнату, служившую ему мастерской. Пестрые пятна флажков, мелькающих сквозь решетки окон, его не слишком заботили. Он любил работать. Сосредоточенно полировать доски, пока они не становились гладкими как женские руки, смешивать свинец с углём, покрывать свежим лаком ещё пахнущую лесом древесину. Он улыбался, когда шляпка гвоздя, совпадала с узором дерева и грустил, когда волоски кисти оставались на лаке.
Мастерская была его сердцем — чистая, светлая с аккуратно разложенными на столе инструментами и острой шпагой старого образца, висевшей напротив окна. Но тени живут в любом доме, скребут крошечными лапками, сеют сомнения и раздор. Обитали они и здесь. Диад Фер отложил рубанок в сторону и вытер пот. В глазах слегка двоилось, а в ушах словно грохотали тяжёлые барабаны.
Он присел на табурет и посмотрел на один из уже готовых гробов, прислонённый к подоконнику. На самом подоконнике стоял ночник из чугуна, испещрённого десятками дырок. Мужчина нахмурился и снова поднялся на ноги. Ее нигде не было. Слезящимися от солнца глазами он обшарил подоконник и только потом догадался посмотреть на пол. Чуть не наступил. Дурень.
Он вернулся к столу, тщательно вытер тряпкой руки и только потом поднял с пола прямоугольную фотокарточку. Троица детей укоризненно посмотрела на него с бугристой бумаги. Слева угрюмый Ольстер, весь в отца, в середине их старший, Маркл, и справа Лорелей с растрепанной от ветра светлой челкой. Некогда белая картонная рама с выпуклым цветочным узором уже начала желтеть. Диад Фер осторожно прислонил фотографию к ночнику и вернулся к работе. Да, он любил свое дело, вот только предпочитал не помнить о том гробе, что сколотил для своего сына.

Народ на улице продолжал веселиться, но мужчина настолько погрузился в свою работу, что не обратил внимания на очередной звон дверного колокольчика. Мало ли кого шальным ветром занесло. Ольстер, немного погодя показавшийся на пороге мастерской, молча положил конверт на стол.
— Ты ведь скажешь, что там? — спросил он, глядя в глаза отцу.
Диад Фер долго молчал прежде чем ответить.
— Не знаю. — наконец сказал он.
Хлопнула дверь. Диад прикрыл глаза рукой. Барабанная дробь в ушах снова дала о себе знать ноющей болью. Нашарив конверт из розоватой бумаги, он взял похожий на изогнутый коготь нож и сделал тонкий надрез.
Знакомый бисерный почерк больно резанул по глазам. Письмо было длинным, и он сполна насладился тёплым голосом, зазвучавшим в его голове спустя столько лет.
Начинало вечереть, загорелись жёлтые и красные фонари, и скоро должны были начать запускать салют. Трубы нестройным хором выдували победный марш. Гарри Принца казнили. Гарри Принца казнили. Пир для воронов готов. Покровитель изумрудного острова был повешен ещё на рассвете, но праздник только начинался. Люди любили праздновать чью-то смерть.
Диад Фер подошёл к ночнику и зажег загодя припрятанную колдовскую свечу тонкой спичкой. Крохотные золотые точки заскакали по комнате, сталкиваясь между собой. Их танец был подобен танцу небесных звёзд или лесных огоньков. Завораживающе прекрасный. Живой.
— Ольстер, поди сюда.
Юноша нехотя показался из-за двери и прислонился к стене, словно ища в ней опору.
— Твоя сестра выходит замуж. — сказал Диад Фер, протягивая ему письмо.
Лицо Ольстера просветлело. Он схватил письмо и, поднеся его к лампе, жадно прочитал то, что в нем было написано. Мужчина внимательно следил за выражением лица сына. Ольстер шевелил губами, временами порываясь схватиться за волосы, но больше ничем себя не выдал.
— Ты поедешь? — наконец спросил юноша, но возвращать конверт не спешил.
— Да. — решительно сказал Диад Фер, отвернувшись к столу.
Он складывал инструменты в один из ящиков, когда услышал вопрос, которого так боялся.
— Ты возьмёшь меня с собой?
Диад Фер повернулся к сыну. Ольстер все ещё держался за письмо и смотрел куда-то в сторону.
— Кто-то должен приглядывать за лавкой. Я вернусь и запишу тебя в полк, командир мой старый друг. Ты отслужишь вернёшься, и тогда, я обещаю, мы вместе поедем к ним, но никак не раньше.
Ольстер задышал чаще, почти открыл рот, словно намереваясь сказать, что думает об этом его решении, но не издал ни звука. Диад снова повернулся к ящикам.
— Ночник не поможет. Он больше не придёт.
Мужчина обернулся. Ольстер уже вышел из комнаты, только конверт на подоконнике говорил о том, что он здесь был.
— Я знаю. — ответил мужчина, переставляя ночник. — Я знаю...
И все-таки он ждал.

Сны его были беспокойны. В них Ольстер кричал ему до хрипоты о том, как ненавидит армию, как ненавидит эту лавку и этот город живых мертвецов. А позади него стоял Маркл, бледным призраком подсвечивая силуэт ещё живого сына. Диад Фер тянул к ним руки, иссеченные ссадинами и синяками, оставленными отцовской тростью и просил прощения, хоть и не помнил за что.

— Даже не думай к этой шалаве на поклон ехать. — заявил Дивед Фер следующим утром.
Диад Фер поставил тарелку с кашей на тумбочку и поправил грозившуюся свалиться на пол трость.
— Каким я буду отцом, если не появлюсь на свадьбе собственной дочери? — тихо спросил он, словно обращаясь к самому себе.
— Каким ты будешь мужиком, если не убьёшь эту шлюху, брошившую тебя ради какого-то торгаша, воняющего рыбой?!
Дивед попытался подняться с подушек, но со стоном повалился обратно. Не слушая возражений, Диад Фер поднял одеяло и посмотрел на то, что у отца осталось от ноги. Желтая сукровица пропитала тряпичные лоскуты, туго перетянувшие колено. Ниже не было ничего, кроме серой наволочки. Ни о каком костыле уже и речи не могло идти как и о возможности ходить.
— Отвоевал швоё. — усмехнулся старик, похлопав себя по ноге. — Ни пороха, ни пороховниц, ни жубов — сплошное пашкудштво.
Диад Фер поправил одеяло и кивнул на начавшую остывать кашу.
— Ольстер присмотрит за лавкой. Через две недели вернусь.
— Драть его надо. И тебя надо — мало в своё время досталось.
Мужчина задёрнул занавеску и пошёл собирать вещи в котомку. Их у него было немного: кое-чего из одежды и пара инструментов, чтобы руки в дороге занять. Немного подумав, он задержался у ночника.

Из чего сделан детский смех? Из одуванчиков и прогретой солнцем травы? Из тёплого молока и материнских улыбок? Нет, детский смех был сделан из чугуна и света, из ночи и тысячи звёздных зайчиков, плясавших на потолке. Пухлая книга сказок с тонкими как волосы Лорелей страницами с бархатной багровой обложкой возникла перед его внутренним взором. Стоило ему погасить лампы и зажечь ночник, как дети, где бы они не находились, наперегонки неслись в его мастерскую, обнимали за шею, залазили на колени и, щипая друг друга на самых страшных местах, слушали сказки о злых феях и храбрых принцессах.
Когда же сказки заканчивались, его волосы были заплетены в тяжелые косички, а руки изукрашенны якорями, нарисованными остывшим угольком из камина. И он журил Маркла за то, что тот опять испачкал руки и хвалил Ольстера за то, что он правильно понял мораль истории. Лорелей хохотала, глядя на отца, и просила от том, чтобы сегодня честь задуть ночник досталась именно ей. И как он мог ей отказать? Вечер был их временем, но временем чересчур коротким, хоть и бесконечно счастливым.
Диад Фер затянул лямки, накинул сумку на плечо и надел шляпу с широкими полями. Он подстриг росшую клочками бороду и почистил ботинки. Дочка, он увидит свою дочку. Ради одного этого ему хотелось жить.
Ольстер проводил его до порога. Диад Фер взлохматил его волосы и сказал внезапно осипшим голосом.
— Береги деда и себя тоже береги, малец.
— Скажи им, что я их люблю и... Прощай, отец.
Юноша вытер глаза и помахал рукой. Какой же он еще мальчик, слишком уязвимый, слишком чувствительный для этого мира.
Дивед, будучи больным, провожать сына отказался. Напутствием же его стало обещание геены огненной невестке и всем женщинам, когда-либо рождавшимся на земле. Диад Фер и не думал удивляться, услышав нечто подобное от своего отца. Хоть что-то постоянное есть в этом мире.

Солнышко щедро припекало. Он чувствовал тёплые прикосновения лучей на своей коже и смело шагал по булыжным мостовым Тракатана. Вороны разлетались из-под ног, сетуя на свою воронью судьбу. Диад Фер всю жизнь чувствовал с этими пернатыми некое родство и потому, поставив сумку на одну из изогнутых скамей, он угостил воронов тем, что осталось от завтрака. Птицы благодарно заворчали. Их чёрные перья лоснились на солнце словно тёмные изумруды. Красивые, черти, хоть и слишком шумные.
Умело лавируя между торговками и разносчиками газет, мужчина подошёл к костелу святого Искерия, затесавшегося между двух деревянных домов. Немного поразмыслив, он все же снял шляпу и толкнул тяжёлую створку двери.
Внутри было пусто, и как никогда ощущалось собственное одиночество. Пожилая леди бросила мелочь в ящик для пожертвований и торопливо покинула сей холодный свод, слегка задев его плечом. Диад Фер медленно приблизился к раке, в которой хранились мощи святого, и прикоснулся ладонью к холодной мраморной плите. Черепа, составлявшие убранство костёла, щерились желтыми костями, напоминая о том, что всех ждёт в конце. В который раз Диад Фер ловил себя на мысли, что хотел бы вычистить и выбелить эти кости. Но это дом Бога, не его.
— Ладно меня забыть, а с Богом-то как?
Диад повернулся на звук голоса и увидел перед собой отца Граллона, как всегда добродушно пытавшегося помочь очередному калеке дойти до скамьи. Он и сам был калекой. Длинные до плеч русые волосы скрывали отсутствие уха. Сам Граллон любил шутить по этому поводу, говоря, что теперь все, что влетело в его голову, там и останется. Как и подобает своему сану, он был обряжен в чёрную мантию с зеленой окантовкой на вороте и широкими рукавами, скрывавшими мягкие почти девичьи руки. Шестиконечное зеленое солнце мерцало на его груди, подвешенное на серебряную цепь. Мерцало, напоминая безжалостный глаз извечного судии, встреча с которым ждёт каждого в конце его пути. Но глаза самого священника смотрели на прихожан гораздо мягче, чем это было принято среди их братии. Если бы он мог, то забрал бы их боль себе; если бы понадобилось, то он умер бы за них. Диад Фер знал, что отец Граллон на это способен.
— Я никого не забываю. — сказал Диад, пожимая протянутую для благословения руку.
Они сели на одну из низких скамей, и мужчина начал свой рассказ.
— Война неугодна богу, что бы не говорил первосвященник. Ольстеру не место там. Ди, вспомни себя, своего первого убитого. Не вороти голову, я же был там. — торопливо сказал Граллон.
— Мне пора. — отмахнулся Диад.
Не это он хотел услышать от своего друга. Впрочем, сейчас это уже не имело значения.
— Прости ее, ради ваших детей, прости. — сказал священник, торопливо осеняя его благословением, пока Диад не покинул костёл.
Рука замерла, чуть дрожа. Граллон молился про себя, словно чувствуя некую беду, нависшую над другом. Проклятие, тяготевшее над его родом, скелетов, живущих в шкафах. Но вот к нему приблизилась дама в серой вуали. Пора было возвращаться к своим обязанностям.

До отправления дилижанса оставалось ещё полчаса. Диад Фер достал из котомки кругляш белого хлеба и оперся на парапет. Он любил Тракатан с его закопченными чёрными домами, вороньим гомоном, свежестью фонтанов, разноцветными огоньками окон и запахами пива и конского навоза. Этот город был его частью. В нем он вырос. В нем же и хотел умереть.
Дилижанс подкатил с опозданием. Диад Фер устроился у окна, наблюдая за тем, как площади и каменные дома уступают место городским трущобам, в свою очередь сменяющимися золотыми полями. Ему не было дела до спутников. Но взгляд его, словно обладая собственной волей, то и дело соскальзывал на пышнотелую женщину, пытающуюся призвать к порядку своего маленького сына.
Она была совсем на неё не похожа — слишком грузный подбородок и маленькие глаза. И все же что-то ней было такое приятное, что-то тёплое, словно пришедшее из давно забытого им детства.
Одна из подпруг лопнула, и испуганная серая в яблоках лошадь рванулась вперёд. Диад Фер стукнулся головой и, проклиная все на свете, выскочил на дорогу, чтобы помочь кучеру.
Лошадей пришлось ловить долго, хоть они и не отбежали далеко. Он помогал кучеру, приманивая кобыл куском раскрошившегося в кармане сахара. Постепенно злость утихла, сменившись печалью. Необычайно умные глаза скотины, заставили его сердце болезненно сжаться, когда ее снова впрягли в дилижанс. Диад Фер ещё чувствовал на ладони мокрый след, оставленный ее холодным носом. Но пора было возвращаться на место. Хлипкий джентльмен потеснился и убрал трость со шляпой. Интересно, на что он рассчитывал? Что Диад Фер убежит, оставив сумку? Умрет под копытами? Сядет наверху?
Вспомнив о сумке, Диад Фер почувствовал, как холодок зябкой волной прокатился по его спине. Но нет, он был на месте. Пальцы нащупали круглый чугунный бок. Ей понравится, ведь когда-нибудь она будет читать сказки своим детям под сенью его огней.
Он сошёл на полустанке и погладил лошадь по бархатистой шее. Та кивнула, словно бы прощаясь, и прикрыла глаза обрамлённые длинными ресницами.

Провинция Калимера была мала, но прекрасна. Диад Фер полной грудью вдохнул свежий воздух и принялся ждать другого дилижанса, прячась в тени навеса. До нужного городка он добрался через день, порядком устав от ухабов и ночных сквозняков. Не тот возраст для таких приключений. Морской бриз схватил его шляпу и забросил ее в ближайший куст жимолости. Но ничто не могло замутнить его радости в этот день. Сильно ли она выросла? Будет ли ему рада? Обнимет ли своего старика? Диад Фер шагал по дощатым мостовым, лишь смутно угадывая нужное направление. Здесь все пахло рыбой, даже дорогие лавки, казалось, источали этот терпкий солёный дух, чего уж говорить о самих людях? Вдалеке маячили осколки старых руин. Диад Фер с интересом вгляделся в похожую на гнилой зуб башню, зависшую над самым обрывом, но не стал останавливаться ради этого призрака прошлого.
Сам того не замечая, он шёл все быстрее, маршировал, бежал. И ветер хохотал ему в лицо, и волосы плавились от солнца.