Глава 3. Границы дозволенного

Занавески в восточной спальне были сшиты плотного бархата, не пропускающего основную массу света. В комнате царил полумрак, но он уже нарушался попытками яркого утреннего солнца пробраться в комнату сквозь щель в слоях ткани. В воздухе висел аромат чистоты необжитой комнаты с нотками дезинфицирующих средств, которые остались после недавнего визита доктора Манчини.

Лилибет сидела на краю огромной кровати, поджав под себя тощие ноги, покрытые незаживающими синяками. Выглядела она совсем крошечной, а ощущала себя и того хуже — в этой комнате, которая, как ей казалось, явно предназначалась для более сильных и уверенных в себе людей, чем она, ей было крайне некомфортно. Ей было достаточно каморки на чердаке или под лестницей, а эти хоромы душили её своей стерильностью и богатством.

После утреннего визита доктора и короткого явления Дона Кастеллано прошло минут двадцать, но её пальцы до сих пор в страхе и тревоге судорожно сжимали шёлковое покрывало. Наконец, негромкий стук в дверь заставил её вздрогнуть и вынырнуть из панических мыслей.

Дверь бесшумно приоткрылась, в спальню вошла Агнесс. В руках экономка держала поднос, частично прикрытый белой салфеткой. От него исходил восхитительный запах горячей сытной еды, вкус которой Лилибет давно забыла за годы пренебрежения и насилия над ней.

— Синьорина, — вежливо, но без излишнего тепла сказала Агнесс, не поднимая глаз напрямую, чтобы не смущать девушку. — Дон Кастеллано приказал подать вам утренний бульон и лёгкий омлет. Вам нужно восстанавливать силы.

Экономка аккуратно поставила поднос на кофейный столик в зоне у камина, и, слегка склонив голову в знаке, который Лилибет не поняла, удалилась, тихо притворив за собой дверь.
Девушка снова осталась одна. Она перевела взгляд на поднос. Желудок, не получавший качественного сбалансированного питания несколько лет, едва ли не с детства, отозвался тупым спазмом и глухим урчанием, мучительно и неприятно потянув вниз. Внутри всё горело от голода. В доме отца её рацион состоял, в лучшем случае, из хлеба и воды в обычные будни, а за малейшую провинность Франческо и вовсе лишал её еды на несколько дней. Потребность выжить оказалась сильнее въевшегося в кости страха.

Дрожащей рукой Лилибет взяла ложку, бросив затравленный взгляд на дверь. Бульон был прозрачным, золотистым и источал невероятно вкусный аромат, от которого желудок Лили заурчал с новой силой. Она сделала первый глоток, затем второй. Горячая жидкость приятно обожгла горло, наконец-то наполняя истерзанный голодовками желудок. В спешке, боясь, что еду отберут, она слишком быстро съела ещё несколько ложек, и её сжатое от истощения нутро мгновенно взбунтовалось.
Тошнотворный позыв подступил к горлу настолько внезапно, что Лилибет едва успела зажать рот ладонью, прежде чем бульон полился из неё обратно. Ложка упала на поднос, звонко ударившись о тарелку.

Её почти вывернуло. Боль в горле от сдерживания позывов была сильной и жгучей, будто его трогали чем-то раскалённым. Девушка тяжело дышала, давясь подступающей тошнотой. Организм категорически отказывался принимать непривычно большое количество пищи, спазм за спазмом сотрясал её тощее тело.
Но не успела она до конца справится с одним чувством, как тут же, пробивая физическую боль, её накрыл первобытный ужас.

«Ты снова перевела продукты, тварь! Зачем я тебя вообще кормлю, если ты не ешь?!» — раздался в её голове мерзкий голос отца.
Лилибет вспомнила один страшный фрагмент из десятков похожих. Вспомнила тот день, когда её, девятилетнюю, стошнило за обеденным столом от испорченного мяса, которое Изабелла намерено положила ей в тарелку. Франческо тогда схватил её за волосы, вытащил на холодный кафель кухни и избивал ремнём до тех пор, пока она не потеряла сознание, приговаривая, что еда в его доме стоит денег, а она - бесполезный рот.
Если экономка вернется и увидит, что еда испорчена, а тарелки не пустые... Если Дон Кастеллано узнает, что она перевела его продукты...

В панике Лилибет схватила поднос. Руки крупно дрожали, фарфоровая тарелка ходила ходуном, грозясь свалиться на пол. Вереница страшных картин прошлась перед глазами: ремень, тёмный подвал, ноги отца, стремительно врезающиеся в её живот. Сдерживая слезы и позывы тошноты, она метнулась в прилегающую к спальне ванную комнату.

Ей нужно было избавиться от улик. Смыть бульон, спрятать омлет в урну, уничтожить следы своей провинности до того, как кто-то войдет. Действуя с решительностью, подпитываемой паникой и страхом, Лили вылила чистый бульон в раковину и начала судорожно заворачивать омлет в салфетку, принесённую на подносе вместе с едой.

— Какого хуя ты делаешь? — Голос прозвучал от двери ванной комнаты — низкий, ровный, пропитанный опасностью и очевидной властностью, которую мозг Лили безусловно принял за угрозу наказания.

Лилибет парализовало. С огромным трудом подняв глаза на зеркало, она увидела позади себя отражение Данте.
Он стоял в дверном проёме, одновременно шикарный и устрашающий. На нём не было пиджака, только белоснежная рубашка с расстёгнутыми у горла верхними пуговицами и закатаными до локтей рукавами, обнажающими тёмные татуировки и натянутые вены на мощных предплечьях. Он выглядел сейчас страшнее, чем в их две предыдущие встречи. От него веяло безоговорочной угрозой и концентрированной властью, от которых Лилибет затошнило с новой силой.

Данте медленно перевёл взгляд с раковины на поднос, а затем на её дрожащие пальцы, пытающиеся спрятать еду, и искажённое в ужасе лицо.
В его тёмных глазах вспыхнул огонь. Данте истолковал увиденное по-своему. В его тёмном и сложном мире люди, которым дали всё, но они продолжали бунтовать, вызывали лишь отвращение. Он подумал, что дочка Росси проявляет характер: намеренно выбрасывает еду, морит себя голодом или страдает глупой девичьей буллимией, пытаясь испортить его планы по её восстановлению и последующей эксплуатации.

Он сделал шаг вперед, и это был не шаг человека, а тяжёлый бесшумный шаг хищника.
Лилибет попыталась отступить назад, но уперлась спиной в ледяной мрамор столешницы. Панический взмах дрожащей руки задел тарелку, стоявшую на краю, и она полетела на пол. Фарфор разлетелся на мелкие осколки, добавляя к причинам для паники ещё одну — порчу чужого имещуства, — и оборачивая несчастный мозг девушки в ещё один слой страха. Хотя Данте даже бровью не повёл в сторону разбитой тарелки, но Лили этого не заметила.

— Я не терплю упрямых тварей в своем доме, — произнес Данте. Голос звучал слишком тихо для этой ситуации, и от этого становилось в сто раз страшнее. — За тебя я простил твоему отцу сумму, на которую можно купить небольшой город. Я дал тебе врача, лучшую комнату и еду. А ты? Всё это выбрасываешь?

Данте сократил расстояние между ними в одно мгновение. Его огромная горячая ладонь сомкнулась на тонком запястье Лили, оттягивая её от раковины и швыряя к стене, с ощутимой силой прижимая к ней спиной. Он не давил со всей силы, но девушке казалось, что её кости сейчас хруснут и сложатся пополам.

— Отвечай мне, сука, — почти странно спойкой отчеканил он, наклоняясь к её лицу так близко, что она ощущала тепло его дыхания. — Ты решила поиграть со мной в голодовку? Хочешь сдохнуть раньше, чем отработаешь долг?

Лилибет зажмурилась. Воздух полностью покинул её легкие. Передавив горло, паника лишила её возможности дышать. В её сознании лицо Данте наложилось на свирепое лицо отца, поднимающего руку для удара. Рефлекс, выработанный годами истязаний, сработал быстрее, чем разум.
Она сжалась, втянула голову в плечи и заслонила лицо свободной рукой, крупно, всем телом задрожав. На глаза навернулись слёзы, крупными каплями потекли по бледным щекам.

— Меня... меня тошнит! — в абсолютном ужасе всхлипнула она сорванным шёпотом, давясь слезами. — Пожалуйста... пожалуйста, не бейте! Я всё вытру... Я слижу из раковины, только не бейте! Пожалуйста... пожалуйста...

Её хриплые задыхающиеся слова эхом разнеслись по ванной комнате и отдались в сознании мужчины.
Данте замер.
Хватка на её запястье мгновенно ослабла, хотя он не отпустил её руку полностью. Его пальцы чутко уловили бешеный аритмичный пульс, бьющийся под её прозрачной кожей в ожидании смертельного удара.
Он посмотрел на её трясущиеся плечи, на слёзы, заливающее лицо, на дикий, почти потусторонний страх, запечатанный на её лице в зажмуренных глазах, в положении бровей, в прикушенной до крови губе. До его логичного ума мгновенно дошли фрагменты пазла, которые он упустил или, возможно, опустил сознательно.

Анорексичная худоба. Седые волосы. Вердикт Энцо о степени её истощении. Она не бунтовала. Её организм физически не мог переварить еду, а прогрессирующий годами страх перед наказанием заставил её в панике прятать остатки.
В груди Данте что-то тяжело перевернулось. Это была не жалость, он едва ли знал, как выглядит это чувство. Это была раскалённая добела злость на Франческо Росси, который превратил этот ценнейший актив, эту породистую дворянку в забитую собаку.
Мужчина медленно разжал пальцы, освобождая её запястье. Он не стал извиняться — мужчины его статуса и положения не извиняются. Но вся опасность и агрессивная аура, исходившие от него секунду назад, мгновенно испарились, сменившись привычным тяжёлым спокойствием.

— Встань ровно. Открой глаза, — спокойно, но не терпя возражения приказал он.

Девушка медленно открыла глаза, всхлипывая и не веря, что удар так и не последовал.
Данте протянул руку, взял её за подбородок двумя пальцами — жёстко, не давая отвернуться, но без лишней боли — и заставил посмотреть себе прямо в глаза.

— Слушай меня внимательно. Я повторю это только один раз, — его голос проникал прямо в сознание Лилибет, выжигая там новые правила. — Я не ударю тебя за то, что у тебя болит живот или тебя тошнит. Если твой желудок не принимает еду — ты говоришь об этом Агнесс. Если тебе плохо — ты говоришь Энцо. Ясно?

Лилибет было не ясно. Но она всё равно робко, едва ощутимо кивнула, давясь слезами и кашляя в попытках отдышаться.

— Но если ты попытаешься мне соврать, спрятать от меня что-то или утаить — вот уже за это я спрошу с тебя по-настоящему, — добавил он, чуть сильнее сжав подбородок, закрепляя сказанное. — Ты всё поняла?

— Д-да... господин, — прошептала она. Данте довольно кивнул, хотя его лицо не было щедро на эмоции.

Он отпустил её подбородок и ещё раз окинул Лилибет долгим, читающим взглядом. Девушка стояла у стены, прижав руки к груди, но в её глазах вместо дикого ужаса появилось заторможенное оглушение. Она не могла понять, почему этот страшный человек не наказал её по всей строгости, как минимум за «перевод» продуктов и за разбитую тарелку.

— Вытри лицо и иди в кровать, — коротко бросил Данте. — Агнесс заварит тебе чай от тошноты и придёт прибраться. Есть ты будешь, но понемногу. Порции — по две ложки. Каждые три часа. Будь готова.

Он развернулся и вышел из ванной комнаты, оставляя за собой лишь тяжёлый шаг и аромат парфюма, который девушка не могла идентифицировать.

Когда после его ухода прошло минимум полторы минуты, Лилибет опустилась на пол, закрыла лицо руками и впервые за примерно пятнадцать лет зарыдала не только от страха или боли, но ещё и от чего-то другого, совершенно непонятного её разбитому разуму. Она просто совсем не понимала, как ей реагировать на то, что правила мира, в котором её так долго пытали за факт существования, здесь больше не действовали. И она не знала, что ей делать. Как теперь готовиться к боли, если у неё больше не было чёткого алгоритма и действий, за которые она могла получить побои? От этого было в тысячу раз страшнее и непонятнее, потому что удар мог прилететь в самую непредсказуемую секунду.

***

Кабинет Дона Кастеллано находился в западном крыле поместья и напоминал обитель зла, нежели рабочее пространство. Стены из тёмного морёного дуба, массивный письменный стол, большие стеллажи во всю стену с папками и книгами. За бронированным окном во весь рост простирался сад, окутанный тёплым солнечным светом и свежестью раннего лета.
Данте сидел в глубоком кожаном кресле, держа в пальцах зажжённую сигару, сизый дым медленно поднимался к высокому потолку. Напротив него, закинув ногу на ногу и потягивая янтарный коньяк из хрустального рокса, сидел Лоренцо — его подручный, лучший друг, единственный человек во всей Сицилии, который мог позволить себе говорить с Доном без протокола.
На столе между ними лежали карты портовых терминалов Палермо, финансовые отчёты и списки поставщиков. Но разговор шёл вовсе не о бизнесе.

— Ты сходишь с ума, Данте, — качнул головой Лоренцо, делая глоток коньяка. — Весь Синдикат гудит. Моретти предлагают тебе свою младшую дочь. Dio mio, ты же видел её! Здоровая, красивая, девственная девка с приданым в виде трёх контейнерных терминалов и поддержкой Юга. А ты простил долг размером с гору наличности за дочь Франческо Росси. За полуживую калеку, которая выглядит так, словно завтра отойдёт в мир иной.

Данте медленно затянулся сигарой. Огонек вспыхнул ярко-алым светом.

— Моретти — гадюки, — холодным ровным тоном произнес Дон. — Они собираются запустить свои клыки в мою Семью. Если я женюсь на дочери Моретти, то через пять лет её отец попытается отравить меня, чтобы посадить на моё место своего внука. Мне не нужна амбициозная змея в постели.

— А что тебе нужно? Седая девчонка с психозом? — усмехнулся Лоренцо, но в его глазах читалось искреннее непонятие. — Зачем она тебе?

Данте выпустил плотную струйку дыма и подался вперед, опираясь локтями о стол. Его взгляд стал острым, как скальпель.

— Лилибет — единственная наследница рода Висконти по линии матери. В её венах течет чистейшая дворянская кровь Чёрной Знати. Для Старого Совета её имя — святыня. Когда я сделаю её своей женой и она родит мне сына, ни один советник, ни один старый Дон не посмеет усомниться в легитимности моего рода.

Он сделал паузу, постучав указательным пальцем по столу.

— А что самое главное: за её спиной нет семьи. Франческо — сломанный трус и банкрот, который продал её, чтобы расплатиться с долгами. У неё нет братьев, нет амбициозных дядь и тёть с армиями, никого, кто пришел бы предъявлять претензии на мои земли. Лилибет принадлежит только мне. Она — идеальный чистый материал.

— Идеальный? — Лоренцо приподнял бровь, глядя на друга как на сумасшедшего. — Uffa! Ты ослеп? Она выглядит так, будто готова упасть в обморок от того, что ты громко подышишь рядом с ней или посмотришь на неё слишком долго.

— Это временная деформация, — прагматично отрезал Данте. — Она сломана физически, но ещё не до конца уничтожена. Я видел её глаза. Там есть... некоторая стойкость. Ребёнок, проживший всю свою жизнь в абсолютном аду в доме Росси и не сошедший с ума окончательно, обладает колоссальной волей к жизни. Ей просто нужно время, чтобы пополнить резервы терпения и научиться выдерживать жизнь в моём доме.

В этот момент в дверь кабинета постучали. После короткого разрешения Данте в кабинет вошел доктор. На нём был строгий серый костюм, а в руках он держал медицинские записи.

— Господа, — Энцо слегка наклонил голову, приветствуя обоих мужчин, и присел на кресло.
— Докладывай, — Данте затушил сигару в хрустальной пепельнице. — Как наше «приданое»?

Врач вздохнул, открывая папку.

— Физическое состояние синьорины критическое, но стабильное. Инцидент с завтраком подтвердил мои худшие опасения: её желудок сжался до размеров кулака из-за хронического недоедания. Психосоматика ужасна. Девушка находится в состоянии непрерывного посттравматического стресса. Любое резкое движение, повышение голоса или жёсткий контакт воспринимаются её мозгом как смертельная угроза.

Данте поморщился, борясь с желанием закатить глаза. Желваки на его скулах ходили ходуном.

— Сколько времени нужно, чтобы привести её в норму? — отрывисто спросил он. — Мне нужен не медицинский термин, мне нужна дата. Когда она сможет выполнять свои обязанности? Когда она сможет выносить ребенка?

Доктор Манчини поднял на него строгий профессиональный взгляд.

— Если вы попытаетесь взять её силой сейчас или в ближайшие месяцы, Дон Кастеллано, она просто умрёт.

В кабинете повисла тяжелая, зввенящая тишина. Лоренцо замер с бокалом у губ, бросив взгляд на Данте.

— Причина? — ледяным голосом потребовал Данте, на что услышал тихий смешок со стороны Лоренцо. Как будто причина не была очевидной.
— Нейрогенный шок, — чётко ответил доктор. — Её сердце истощено. Нервная система работает на пределе. При попытке жёсткого сексуального контакта или сильного испуга её давление упадет до нуля, и сердце просто остановится. Вы получите труп прямо в своей постели. И никакая реанимация её не спасет.

Данте откинулся на спинку кресла, сжимая подлокотник так, что кожа затрещала. Его бесила это задержка. Каждая неделя простоя, каждый день, пока девчонка оставалась «неприкосновенной», играли против него. Совету нужны были гарантии его власти, а он держал в восточном крыле хрупкую куклу, к которой нельзя было прикоснуться.

— Твои рекомендации? — сквозь зубы выдавил Данте.
— Полный покой. Стерильная среда, — Энцо начал перечислять по пальцам. — Никакого стресса. Никаких посторонних рядом. Постепенное увеличение рациона, микропорции, лекарственные отвары, капельницы с витаминами. Лёгкие прогулки на свежем воздухе, когда она сможет ходить твёрдо. И главное... — доктор посмотрел прямо в глаза Данте. — Вы должны дать ей чувствовать себя в абсолютной безопасности. Она должна понять, что здесь её никто не тронет.

— В безопасности? — фыркнул Лоренцо, искренне позабавленный абсурдностью слов доктора, за что получил от него упрекающий взгляд. — В доме главы мафиозного синдиката? Рядом с человеком, который взял её только для того, чтобы изнасиловать?

— Именно так, — не отступал врач, игнорируя грубые формулировки. — Мозг должен отключить режим выживания. Только тогда её организм начнет накапливать жировую ткань и восстанавливать гормональный фон. На это уйдет от полугода, смотря на её эмоциональное состояние и силу ваших стараний.

Данте молчал. Он смотрел в окно, где вечерний туман медленно оседал на кронах деревьев.

В его голове крутились цифры, риски и стратегические расклады. Минимум полгода. Шесть месяцев. Это много. Но потерять такой уникальный актив из-за собственной нетерпеливости было бы высшей степенью глупости. Он был прагматиком до мозга костей. Если для того, чтобы получить идеальную, послушную, здоровую жену с кровью Висконти, нужно было превратить её жизнь в крепость - он сделает это.

— Хорошо, — наконец произнес Данте. Голос его был сухим и непреклонным. — Энцо, ты получаешь неограниченный бюджет. Закажи любые лекарства, привлеки лучших диетологов, но так, чтобы она их не видела и не пугалась. Агнесс будет под твоим контролем.

— Понял, Дон Кастеллано, — Энцо поднялся и застегнул пиджак. — Я буду докладывать о динамике каждый вечер.

Когда доктор вышел, Лоренцо допил коньяк и посмотрел на друга.

— Значит, будешь играть в святого и хранителя? Будешь терпеть в своём доме девчонку и даже не прикоснёшься к ней?

Данте поднялся с кресла и подошел к огромному окну. Он сунул руки в карманы брюк, глядя на цветущий сад.

— Я не святой, Лоренцо. И я не собираюсь играть в ухаживания, - его отражение в бронированном стекле выглядело тёмным, монолитным и беспощадным. — Я просто инвестирую в свой самый ценный актив. Я создам для неё абсолютный вакуум. Я уберу любые раздражители. Я вылечу её тело, откормлю её, сглажу её шрамы и заставлю её забыть про страх.

Он повернул голову к Лоренцо, его тёмные глаза вспыхнули опасным блеском, а уголок губ приподнялся в почти что безумной улыбке.

— А когда пройдёт полгода и Энцо скажет мне, что её сердце выдержит... Я полностью получу то, за что заплатил.