Глава 1. Цена крови

Полумрак кабинета на верхнем этаже закрытого клуба «Palazzo» казался не просто игрой теней и приглушённого света, а плотной, практически осязаемой материей. Это было пространство, созданное для того, чтобы подавлять чужую волю. Здесь не было случайных предметов, как не было и случайных людей. Тяжелая мебель из тёмного ореха поглощала отблески настольной лампы, которая горела единственной. Толстые ковры почти чёрного винного оттенка глушили любые шаги, превращая идущего в безмолвного призрака, а массивные шторы надёжно скрывали россыпь городских огней за пуленепробиваемыми стёклами.

Воздух в кабинете казался тяжёлым и тягучим. Он был насквозь пропитан статусными запахами, присущими этому месту. Но над всем этим парфюмерным благополучием незримо, но отчетливо висело электрическое напряжение. Это был запах чужого страха.

В самом центре этого пугающего покоя, за гигантским столом, срубленным из цельного массива дерева и напоминающим скорее алтарь для жертвоприношений, чем предмет интерьера, восседал Данте Кастеллано.

В свои тридцать два года он уже обладал той особенной, не терпящей возражений властностью, которая достаётся людям не по праву рождения или богатства. Это была аура хищника, закалённая в жестоких кровавых переделках мафиозных войн, где малейшая слабость стоила жизни. В его безупречной осанке не прослеживалось ни капли человеческой суеты. Сшитый на заказ у лучших портных Милана тёмно-серый костюм-тройка сидел на нём идеально, подчёркивая широкие плечи и сдержанную, таящую в себе смертельную угрозу грацию. Данте не совершал лишних движений. Он вообще почти не двигался. Единственным ощутимым проявлением его присутствия в тишине его личной крепости было гипнотически ритмичное вращение массивного серебряного перстня с фамильным гербом на указательном пальце.

Напротив него, по другую сторону деревянной преграды, на краю гостевого кожаного кресла ютился Франческо.

Когда-то этот мужчина искренне гордился своей принадлежностью к высшему обществу, кичился древней фамилией и связями. Однако сейчас от его прежнего лоска, высокомерия и аристократического снобизма не осталось и следа. Дорогой пиджак был помят и заляпан его собственной кровью, выглядя жалко и совсем неподобающе человеку его положенияс а воротник некогда белоснежной рубашки пропитался холодным липким потом. Трясущиеся пальцы с обломанными в приступах паники ногтями нервно и безостановочно теребили край кожаной подложки на столе, оставляя на ней влажные следы.

— Данте... прошу, умоляю тебя, выслушай меня, — голос Франческо дрожал, сбиваясь на жалкое дребезжание, больше подходя на скулёж побитой собаки.

Крупная капля пота издевательски медленно скатилась по его бледному виску, прочертила дорожку вдоль глубокой морщины на щеке и впиталась в испорченный воротник.

— Это временные трудности. Клянусь Мадонной, это просто чёрная полоса! Череда нелепых совпадений, эта проклятая сделка с застройщиками... они подставили меня! Они обманули меня! Мне нужно совсем немного времени. Буквально пара месяцев... один квартал, и я верну всё до последнего цента. С полными процентами! Со штрафами! Я перепишу на тебя остатки активов, я отдам загородный дом, земли на юге...

Данте даже не моргнул. Его взгляд — невыносимо тяжёлый, лишённый какого-либо намека на человеческое сочувствие, жалость или понимание — оставался прикованным к искажённому от ужаса лицу должника. Тёмно-карие глаза босса мафии напоминали мутное стекло, за которым скрывалась лишь холодная математическая пустота. Он смотрел на Франческо не как на человека. Он смотрел на него как на бракованный актив, подлежащий немедленному списанию.

По обе стороны от массивных дубовых дверей молчаливыми тенями замерли два телохранителя. Огромные, широкоплечие, затянутые в чёрные строгие костюмы, с едва заметными, но красноречивыми буграми подмышками, где в кобурах покоились крупнокалиберные пистолеты, они даже не удостаивали Франческо взглядом. В этом просто не было необходимости: приговор человеку, сидящему напротив их хозяина, уже был вынесен самим фактом его присутствия в этой комнате. В «Palazzo» не приглашали для того, чтобы прощать долги.

— Ты говоришь слишком много ненужных слов, — наконец произнес Данте.

Его голос прозвучал низко, бархатисто и настолько ровно, что от этой обманчиво спокойной интонации по спине Франческо пробежала волна первобытного ужаса. В этом голосе не было гнева, и именно это пугало больше всего.

— И каждое твоё суетливое слово лишь уменьшает твою ценность в моих глазах.

Данте чуть откинулся на спинку своего массивного кресла. Кожа под ним едва слышно скрипнула. Взгляд Дона брезгливо скользнул по бледной, перекошенной от страха и унижения физиономии собеседника, безмолвно сканируя его насквозь.

— Загородный дом? — продолжил Данте, и в его идеальном баритоне проскользнула едва уловимая, уничтожающая насмешка. — Тот дом в Тоскане, который уже трижды заложен в национальных банках Сицилии и Рима? Или, может быть, твои мифические активы, от которых в реальности остались лишь многомилионные иски от кредиторов, заблокированные счета и судебные запреты на выезд из страны? Ты пришёл в мой дом. Ты сел за мой стол. Ты занял деньги моей Семьи, проиграл их на подпольных биржах и в сомнительных аферах для идиотов, а теперь имеешь наглость сидеть здесь и предлагать мне пустые, ничего не стоящие бумажки?

Франческо судорожно сглотнул. Звук получился настолько громким и отчётливым в возникшей тишине комнаты, что должник инстинктивно вжал голову в плечи, зажмурившись на секунду, будто ожидая немедленного удара свинцом в затылок. Сердце в его груди билось с такой силой, что, казалось, ещё немного — и оно проломит ребра, выскочив наружу.

— Я... я найду! Дай мне шанс! Намекни, где искать, кому продаться, я заложу фамильные украшения Изабеллы! Она отдаст всё, мы готовы жить в скромности, мы уедем в трущобы, только не забирай мою жизнь! Умоляю! — Франческо окончательно сломался. Он подался вперед, неловко сползая с края кресла прямо на колени, и глухо ударяясь о ковёр. Его дрожащие мокрые ладони с силой уткнулись в полированную поверхность стола, оставляя на ней отпечатки отчаяния. — Вспомни прошлое! Мы же знали твоего отца! Наши семьи уживались десятилетиями! Моя семья всегда была верна старым традициям!

Один из охранников у двери неуловимо быстрым движением сделал полшага вперед, его правая рука бесшумно и плавно скользнула под борт пиджака, ложась на рукоять оружия. Данте едва заметным движением подбородка остановил подчинённого, приказывая оставаться на месте.

— Говоришь о традициях? — медленно переспросил Данте, опустив тяжелый взгляд на трясущегося у его ног мужчину. — Традиции требуют безупречного соблюдения долга, Франческо. Это основа нашего мира. Ты нарушил главное, фундаментальное правило: взятое нужно возвращать в срок. Твой долг вместе с набежавшими процентами давно превысил сумму, которую твой никчёмный, вырождающийся род способен заработать за три поколения каторжного труда. Будем честны: твоя жизнь не стоит и десятой доли этой цифры. Убив тебя, я лишь понесу убытки на стоимости пули и уборке ковра.

Франческо зажмурился до боли в веках. По его щекам покатились горячие слёзы жгучего унижения и неконтролируемого страха смерти. Его трясло крупной дрожью. Он кристалльно ясно понимал, что живым из этого кабинета он уже не выйдет. Его вынесут отсюда в чёрном пластиковом мешке, бросят в багажник тонированного седана и скинут в ледяные воды залива с бетонным блоком на ногах. А Изабелла — его новая молодая женщина, ради комфорта и капризов которой он и влезал в эти безумные финансовые авантюры, пытаясь поддерживать иллюзию богатства — останется нищей беспомощной вдовой.

Данте выдержал долгую, совершенно садистскую паузу. Он умел использовать время как оружие. Он дал должнику возможность погрузиться на самое дно чёрного отчаяния, захлебнуться им, почувствовать на языке леденящий вкус собственной неминуемой гибели. Воздух в кабинете загустел настолько, что Франческо стало трудно дышать.

Лишь когда мужчина жалко и надрывно зарыдал от безысходности, уткнувшись мокрым лбом в острый край стола, глава клана Кастеллано плавно протянул руку к столешнице. С тихим шелестом он достал из верхнего ящика стола плотную картонную папку, совершенно без маркировок.

Он небрежным, почти ленивым жестом бросил её на полированное дерево. Папка с сухим шорохом скользнула по гладкой поверхности и остановилась ровно перед носом рыдающего Франческо.

— Открой, — сухо и безразлично приказал Данте.

Трясущимися пальцами Франческо потянулся к картону. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы справиться с застёжкой. На первом же листе, прикреплённая скрепкой, находилась качественная фотография молоденькой девушки, сделанная, судя по всему, издалека, длиннофокусным объективом. Девушка на снимке смотрела куда-то в сторону от камеры глубоким растерянным взглядом с затаённым испугом. У неё были правильные, утончённые, истинно благородные черты лица, светлые, почти прозрачные зелёные глаза, обрамлённые тёмными ресницами, и густые, слегка растрёпанные светлые волосы.

Под фотографией в строгом порядке были подшиты копии медицинских карт, результаты анализов, архивные выписки из метрических книг и детально прорисованное генеалогическое древо.

— Это... — Франческо запнулся, его голос сорвался на хрип. Он непонимающе уставился на страницу, моргая воспалёнными глазами. — Это Лилибет.

— Твоя законная дочь, — холодно констатируя закончил за него Данте. — Девятнадцать лет. Из чистого старинного аристократического рода по линии её матери. Я навёл справки. В её анамнезе нет никаких наследственных заболеваний, нет склонности к безумию или порокам. Идеальные показатели крови, безупречное биологическое происхождение. Твоя покойная жена происходила из семьи с невероятно сильной и чистой генетикой, не испорченной инбридингом или грязными связями.

Франческо замер, всё ещё стоя на коленях. В его покрасневших глазах, ещё долю секунды назад полных лишь смертельного ужаса и слёз, проскользнуло нечто странное. Это было не естественное отцовское недоумение, не тревога за судьбу своего ребенка, попавшего в поле зрения чудовища. Это было расчётливое и лихорадочное удивление человека, который вдруг нашёл в кармане лотерейный билет с выигрышным номером.

Данте своим натренированным наблюдательным взглядом мгновенно зафиксировал эту метаморфозу. Внутреннее отвращение к сидящему перед ним жалкому куску плоти возросло многократно, грозя прорваться наружу, но внешне глава Семьи остался всё так же непоколебимо холоден. Лицевые мускулы Дона даже не дрогнули.

— Совет Семьи требует от меня наследника, — ровно и сухо произнёс Данте, его тон был полностью лишён человеческих эмоций, словно обсуждал покупку редкой породы скаковой лошади на аукционе, а не целую человеческую жизнь. — Моё положение обязывает. Но мне не нужна жена из дочерей других донов. Мне не нужна женщина с амбициями, с капризами, с влиятельной мафиозной роднёй за спиной, которая будет плести интриги в моем доме и пытаться диктовать свои условия. Мне нужна чистая девушка с идеальным здоровьем и безупречной кровью, чтобы дать моему клану сильного продолжателя рода. Сосуд для наследника. Твоя дочь идеально подходит под все эти критерии.

Франческо судорожно выдохнул. Он медленно, опираясь дрожащими руками о стол, поднялся с колен и тяжело рухнул обратно в кресло. Грязным рукавом пиджака он торопливо вытер мокрый от пота и слез подбородок.

— Ты... ты хочешь забрать Лилибет? — переспросил мужчина. Его голос окреп, и в нём неожиданно зазвучали уродливые нотки. Было очевидно, как он с трудом сдерживал своё истеричное облегчение.

— Я не «хочу». Мы не на базаре, — чеканно и жёстко отозвался Данте, вбивая каждое слово в сознание собеседника. — Я забираю её. В качестве полного и окончательного погашения твоего долга перед моей Семьёй. Она станет моей законной женой перед Богом и людьми, переедет в моё охраняемое поместье за городом и исполнит свой единственный жизненный долг — родит мне сына. С этого самого момента, как ты выйдешь за дверь, она перестанет быть твоей дочерью. У неё больше нет прошлого, нет отца. Ты заберёшь свою жену Изабеллу, упакуешь свои жалкие пожитки и навсегда исчезнешь из этого города, а лучше из страны. Если ты хотя бы раз попытаешься вступить с дочерью в контакт, если напишешь ей письмо или если через год решишь начать качать права и просить денег у зятя — я мгновенно вспомню про твой первоначальный долг. И тогда наш разговор возобновится в совершенно ином ключе. Ты меня понял?

Франческо неотрывно смотрел на распахнутую папку, на его одутловатом лице постепенно проступала кривая, уродливая, откровенно жадная улыбка.

Ни единая мысль о том, что он только что, не торгуясь, отдал родную кровь на произвол судьбы главарю самого жестокого, безжалостного мафиозного синдиката на побережье, не омрачила его воспалённый разум. В его голове, подобно спасительному набату, звучало лишь одно: «Я жив. Боже, я жив. Меня не убьют. Изабелла спасена, и мы сможем начать всё сначала где-нибудь на юге Франции».

Для Франческо Лилибет никогда не была любимой дочерью. Она всегда была для него лишь ходячим проклятием, живым напоминанием о том страшном дне, когда в родильной палате истекла кровью и умерла его первая, страстно и безумно любимая жена. Он искренне и глубоко ненавидел девчонку с самого момента её первого крика. Каждая её черта лица, каждый жест, так мучительно напоминавшие о погибшей супруге, вызывали в нём лишь приступы слепой, бешенной, иррациональной ярости. Он годами морил её голодом, запирал сутками в тёмной комнате на чердаке, бил за малейшие проступки, заставлял прислуживать Изабелле. И вот теперь эта девчонка, эта никчемная, ненавистная, бесполезная обуза, наконец-то сослужила ему величайшую и единственную службу. Она выкупила его жизнь и жизнь его любимой.

— Она покорная! — с пугающей готовностью воскликнул Франческо. Он радостно подался вперёд, заискивающе заглядывая в глаза мафиози, лебезя перед ним с проворством базарного торговца. — О, Данте, клянусь, ты не пожалеешь об этой сделке! Она тихая, как мышь, никогда не смеет перечить, воспитана в строжайшей скромности и послушании! Скромная, незаметная, чистая девочка. Она сделает всё, абсолютно всё, что ты ей прикажешь! Когда ты хочешь её забрать? Я сам привезу её тебе! Хоть прямо сейчас, только скажи!

Данте с леденящим душу презрением посмотрел на суетящегося Франческо. То, с какой фантастической лёгкостью, с каким щенячьим восторгом этот человек предавал и продавал в рабство собственную плоть и кровь, вызвало у босса мафии реальную тошноту отвращения.

В тёмном, кровавом и жестоком мире Данте Семья и кровные узы всегда оставались непререкаемой святыней. Мужчина мог быть безжалостным монстром на улицах, мог пытать и убивать своих врагов, мог топить в крови целые кварталы, но предательство собственных детей считалось немыслимой степенью морального падения. Хуже предательства могло быть только это. Животное, сидящее напротив, не заслуживало права дышать одним воздухом с людьми. Но уговор есть уговор.

— Завтра. В восемь часов вечера, — отрезающим тоном произнёс Данте, плавно вставая из-за стола.

При его подъёме атмосфера в кабинете изменилась. Его внушительная, угрожающая фигура мгновенно накрыла густой тенью весь стол и сидящего за ним человека. Франческо инстинктивно вжался в спинку кресла, снова ощутив давящее превосходство этого хищника.

— Девушка должна быть готова. Никаких вещей из прошлого брать не нужно, только то, что на ней, — продолжил Данте, неспешно застёгивая среднюю пуговицу своего безупречного пиджака. —  Никаких истеричных сцен, слёз на пороге, никаких опозданий даже на минуту. Если она не будет стоять у дверей к указанному времени — наша сделка аннулируется, и моих ребят с оружием встретишь уже ты лично. И поверь, они не будут настроены на переговоры.

— Всё будет сделано! В лучшем виде, господин Кастеллано! Ровно в восемь часов вечера она будет ждать в прихожей! — Франческо судорожно, почти комично закивал головой, неловко поднимаясь на ватных ногах, которые всё ещё подкашивались и дрожали от перенесённого адреналинового шока.

— А теперь убирайся с моих глаз, — брезгливо кинул Данте, даже не удостаивая его взглядом, уже отворачиваясь к окну.

Телохранитель у входа бесшумно отворил массивную створку дубовой двери, выразительным жестом указывая спасённому должнику на выход в коридор. Франческо, едва ли не кланяясь в пояс спине босса, торопливо, споткнувшись о ковёр, выскочил из кабинета, спеша убраться как можно дальше, пока страшный хозяин «Palazzo» вдруг не передумал и не вернул ему долг пулей в лоб.

Когда обитая звукоизоляционным материалом дверь тихо закрылась, отрезав кабинет от остального мира, в помещении снова воцарилась звенящая тишина. Только старинные напольные часы в углу ритмично отсчитывали секунды: тик-так, тик-так.

Данте подошел вплотную к огромному панорамному окну. Он неторопливо достал из внутреннего кармана пиджака тяжелый серебряный портсигар с гравировкой, вынул одну тонкую сигарету и с сухим щелчком чиркнул дорогой бензиновой зажигалкой. Яркий, агрессивный язычок пламени на секунду выхватил из полумрака его суровое лицо с резкими скулами, глубоко посаженными глазами и плотно сжатыми губами.

Он сделал первую глубокую затяжку, наполняя легкие терпким дымом, и опустил взгляд вниз. Там, далеко внизу, под его ногами, по влажным улицам ночного города стремительно мчались суетливые огоньки автомобилей. Жизнь мегаполиса не останавливалась ни на секунду.

В его строгих, математически выверенных планах на эту жизнь совершенно не было места романтике, глупой юношеской чувственности или какому-либо проявлению привязанности, которая делает человека уязвимым. Ему просто нужен был законный кровный наследник. Мальчик, который окончательно укрепит его доминирующую позицию в Совете Кланов и лишит старых, жадных до власти конкурентов даже малейшего шанса на перехват управления Семьёй.

Девочка из обедневшего рода, но с хорошими чистыми генами казалась Данте идеальным, стерильным и ни к чему не обязывающим решением проблемы. Тихая, послушная, здоровая, воспитанная в строгих старомодных аристократических традициях, как уверял этот слизняк Франческо. Она просто выполнит свою биологическую роль, подарит мафиозному клану сына и будет до конца своих дней жить в абсолютной роскоши, в золотой клетке загородного палаццо, ни в чем не нуждаясь и не задавая лишних вопросов. Идеальная сделка.

Глубоко задумавшись о дальнейших планах, Данте медленно выпустил изо рта густую сизую струйку дыма, которая разбилась о холодное бронированное стекло.

Он ещё не предполагал, как жестоко ошибается и чем всё обернётся. Он не знал, что медицинские документы из архивов и торопливые, льстивые слова трусливого отца имели очень мало общего с пугающей реальностью. Он не догадывался, что завтра ровно в восемь часов вечера к его чёрным машинам выведут вовсе не изнеженную, робкую аристократку в кружевах, готовую покориться судьбе. К нему выведут сломанного, жестоко истощённого ребёнка, в глазах которого плещется бездна. Девушку с седыми от пережитого ужаса волосами, с выпирающими ключицами и незаживающими синяками на болезненно-бледной коже. Ребёнка, который привык выживать в аду и не верит ни одному человеку на Земле.

Эта прагматичная бездушная сделка, заключённая в тишине этого кабинета, уже стала для Данте не концом проблемы, а лишь самым началом совершенно другой, непредсказуемой и опасной истории.