Глава 2. Сделка с Дьяволом

Тишина, царившая в маленькой прохладной комнате под крышей была неотличима от безмолвия склепа. Здесь не водилось ярких красок, дорогих вещей или элементарного уюта.
К единственному окну был наглухо придвинут шкаф, так что свежего воздуха и естественного света здесь тоже не было, лишь лампочка на потолке светила холодным белым светом. Воздух был тяжёлым и душным, им невозможно было дышать.

Лилибет сидела на краю небольшой кровати с продавившимся матрасом, сжимая дрожащие колени и уставившись в одну точку куда-то сквозь пространство. На ней были простые, сто раз застиранные шорты и майка из серого хлопка — едва ли не единственный комплект, который Франческо и его новая жена Изабелла позволяли ей носить. Тратить деньги на одежду для неё молодая мачеха не видела смысла — Лили всё равно не чаще раза в месяц выпускали из дома.

В дверь не постучали. А неё никогда не стучали. Её просто толкнули снаружи с такой силой, что дубовая створка с глухим грохотом ударилась о стену, сбив слой сухой побелки.

Лили не вскрикнула. Ей не нужно было видеть, кто вошёл: за девятнадцать лет адской жизни в этом доме инстинкты были выжжены до автоматизма. Девушка мгновенно вжала голову в плечи, за доли секунды свернувшись на кровати в тугой дрожащий комок, зажмурилась до вспышек перед глазами и сжала зубы, привычно приготовившись к свисту кожаного ремня или стремительному удару тяжелой отцовской рукой по затылку или лицу.

— Вставай, бестолочь! — раздался громкий голос Франческо. Лили, не медля ни мгновения, беспрекословно подчинилась, потому что любая заминка означала более сильный удар.

В его интонациях не прослеживалось ни капли той привычной пьяной ярости, к которой Лилибет адаптировалась с самого детства. Напротив, от мужчины разило омерзительным восторгом и диким облегчением. За его спиной в проёме двери маячила Изабелла — молодая мачеха с накрашенными ядовито-алой помадой губами. Она заносчиво поправляла шёлковый халат и смотрела на сжавшуюся на кровати девушку с нескрываемым брезгливым удовлетворением.

— Готовься к отъезду, тварь. Собираться не нужно, не утруждай себя, — Франческо подошел ближе, его тяжелые шаги отозвались скрипом паркета. Он окинул дочь сканирующим взглядом, словно осматривал смердящий мешок с мусором, а не собственного ребёнка перед продажей. — Никаких твоих вонючих тряпок. Ничего из этого дома ты с собой не возьмешь. Ни единой нитки. В восемь часов за тобой приедут.

Лилибет не дёрнулась, не подняла глаз, продолжая немым, застывшим взглядом впиваться в пальцы ног. Губы девушки едва заметно задрожали, но она изо всех сил, до влажного скрежета прикусила внутреннюю сторону щеки. Во рту мгновенно разлился знакомый металлический вкус крови. Это отрезвляло. Это помогало удерживать лицо (если ещё было, что удерживать) и не выказывать перед палачами ни единой живой эмоции.

— Куда?.. — едва слышно, полным страха шёпотом выдавила она из пересохшего горла.

— Не твоё убогое дело! — отрезал Франческо, натянув на озлобленное лицо подобие довольной ухмылки. В его глазах бегали безумные искорки. — Встань на колени и скажи спасибо, что я вообще нашёл тебе применение, грёбаная обуза. Завтра ты убираешься из моей жизни и из моего дома навсегда. Ты выходишь замуж.

Последнее слово повисло в спёртом воздухе комнаты. Лили немного вздрогнула, словно отец её ударил.

Замуж.

Она слишком хорошо знала специфический круг общения своего отца. Все его так называемые «друзья», партнёры по картам и кредиторы были либо подлыми старыми садистами с извращенскими наклоностями, либо беспринципными сутенёрами из портовых притонов. В её измученной голове мгновенно, с ужасающей чёткостью выстроилась единственно логичная картина: отец окончательно влез в долги, разорился и просто продал её. Продал в подпольный бордель или отдал на потеху очередному престарелому чудовищу, чтобы закрыть векселя и спасти собственную шкуру.

— Если хоть словом оспоришь моё решение, если попытаешься выкинуть фокус или сбежать — я сломаю тебе рёбра прямо здесь, на этой кровати, — тихо, но с леденящей душу угрозой добавил отец, сделав шаг назад к выходу. — Сиди тихо. Не смей издавать ни звука и не выходи из комнаты до восьми. Попробуешь высунуться — пожалеешь, что родилась.

Дубовая дверь громко захлопнулась подобно крышке гроба. Лилибет осталась одна. Она не плакала. У неё давно не было слёз, они высохли много лет назад в темноте холодного подвала, когда умерла последняя детская надежда на то, что отец может одуматься или хотя бы перестать её ненавидеть. Девушка лишь медленно опустила дрожащие пальцы на грудь, нащупывая под растянутой тканью майки тонкую серебряную цепочку. Там висела её единственная тайная ценность — маленькая и гладкая плашка-крестик, оставшаяся, как она предполагала, от покойной матери. Отец не знал, что Лили носит её: она нашла украшение случайно в детстве, в его кабинете рядом с фотографией женщины, на которую была очень похожа, и тихонько стащила. Сжимать её в кулаке до боли в суставах было единственным известным ей способом сохранить остатки мутнящегося рассудка.
Она дала себе молчаливое задание: «Стань невидимкой. Исчезни. Не издавай звуков. Не смотри им в глаза. Не сопротивляйся. Если ты будешь абсолютно тихой и послушной, они сломают тебя быстрее, и всё это наконец-то закончится».

***

Стрелки настенных старинных часов в коридоре двигались с жестокой издевательской медлительностью. Каждый тяжёлый металлический удар маятника — тук, тук, тук — отзывался в висках слушающего пульсирующей болью.

К семи часам вечера в доме воцарилась противоестественная тишина, обычно несвойственная этому пространству. Франческо больше не орал в разговорах по телефону, Изабелла не гремела на кухне посудой от злости на что-нибудь (или без причины). Они оба замерли внизу в парадной, буквально сходя с ума от нервного ожидания и, кажется, глуша страх алкоголем.

В 19:55 тишину пустынной загородной улицы за окном жёстко разрезал тяжелый и низкий рокочущий гул нескольких мощных многолитровых автомобильных двигателей.

Лилибет, сидевшая на холодном полу у кровати, замерла. Сердце в её истощённой груди сделало болезненный кувырок и, казалось, вовсе остановилось. Внизу послышался торопливый трусливый шаг отца, поспешное открытие входной двери. А затем тихий аристократический дом наполнился совсем другими звуками — чеканными, синхронными, тяжёлыми шагами мужчин, привыкших властвовать, отдавать приказы и без колебаний убивать.

Прошло меньше минуты, прежде чем замок на двери её чердачной комнаты нервно щёлкнул.

— Выходи, — сухой, сдавленный до неузнаваемости голос Франческо звучал настолько трусливо и жалко, что Лили сразу поняла: в их дом вошли те, кого её жестокий отец боится пуще самой смерти.

Девушка поднялась на ватных дрожащих ногах. Голова немедленно закружилась от хронического недоедания и сковавшего внутренности липкого страха. Она медленно переступила порог и, не поднимая головы, поплелась по коридору вниз по лестнице, уткнувшись взглядом исключительно себе под ноги.

В центре просторной гостиной стояли фигуры. От них исходил почти осязаемый концентрат смертельной опасности.
Франческо суетливо вился у подножия лестницы, непрерывно утирая обильный пот со лба дрожащей рукой и заискивающе, чуть ли не до пола, кланяясь. Но Лилибет его не замечала. Всё её существо пронзил ледяной, первобытный ужас, когда она физически ощутила на себе взгляд человека, стоявшего в самом центре комнаты.

Данте не сделал ни шага навстречу. Он возвышался посреди гостиной подобно монументальной скале, полностью поглощая своими масштабами всё свободное пространство помещения. На нём был безупречный чёрный костюм, а вокруг него витал тяжёлый статусный аромат кубинского табака и виски.

Глава клана медленно, с пространственной ленивой грацией перевёл взгляд на спускающуюся по ступеням фигурку.

В сухих медицинских отчётах и архивных справках, которые он изучал накануне, описывалась юная аристократка с неплохим здоровьем и безупречной генетикой. Но то, что он на самом деле увидел перед собой сейчас, вызвало где-то в глубине его подсознания холодную острую ярость.

Перед ним стоял обтянутый бледной, почти прозрачной кожей скелет. Застиранная и висящая мешком серая футболка лишь подчеркивала катастрофически выпирающие острые ключицы и тонкие синюшные запястья, напоминающие хрупкие веточки. Но хуже всего были её волосы и лицо. На него смотрело мертвенно-бледное, измождённое личико с тёмно-фиолетовыми провалами вокруг распахнутых от дикой паники зелёных глаз. И это тощее замученное лицо было обрамлено копной светлых, полностью седых от корней до кончиков волос.

Данте сделал шаг вперёд. Шаг был неторопливым, мягким, но показалось, что по паркету прошла ощутимая вибрация.

Лилибет сжалась, мгновенно остановившись на последней ступеньке. Она намертво зажмурилась, вжав плечи и приготовившись к тому, что сейчас её ударят за недостаточную проворность.

Обтянутая в чёрную перчатку рука Данте плавно поднялась и накрыла её подбородок. Его прикосновение не было жёстким или резким, но в нём ощущалась настолько несокрушимая дикая сила, что Лилибет мгновенно забыла как дышать. Пальцы в кожаной перчатке сжали её подбородок, насильно заставляя задрать голову вверх.

— Открой глаза, — прозвучал низкий, бархатистый баритон, от звучания которого по спине девушки пробежала волна ледяных мурашек.

Лили подчинилась инстинктивно. Её веки судорожно затрепетали, и она уставилась в лицо своего нового владельца. Она увидела жёсткие скулы, плотно сжатые тонкие губы и глаза — тёмно-карие, почти чёрные, в которых не прослеживалось ни капли человеческого тепла. Это был взгляд настоящего хищника, рассматривающего свеженькую добычу.

Данте молча изучал её лицо несколько невыносимо долгих секунд, которые показались Лили вечностью. Он видел, как крупно и безостановочно бьёт её истощённое тело мелкая дрожь, как судорожно и рвано пульсирует жилка на бледной шее. Он скользнул взглядом ниже, зафиксировав едва заметные из-под растянутого ворота футболки старые пожелтевшие и свежие багровые синяки.

Внутреннее отвращение к Франческо, кипевшее в нём ещё с прошлого вечера, мгновенно переросло в ослепляющую ярость.

Данте резко развернулся, выпустив подбородок Лили. Девушка покачнулась, едва не упав навзничь на ступени.

За одну долю секунды босс мафии преодолел расстояние до стоящего неподалеку Франческо. Едва тот успел открыть рот для очередного заискивающего слова, как сильная рука Данте в чёрной перчатке мёртвой хваткой сомкнулась на его обмякшем горле, с треском прижав должника к стене.

Изабелла в углу гостиной испуганно визгнула от неожиданности, в ужасе зажав рот руками с безвкусным розовым маникюром.

— Ты подсунул мне блядский труп, — прошипел Данте. Его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звенела такая металлическая ярость, от которой воздух в комнате казался раскалённым. — Ты привёл меня в этот гадюшник за «чистым активом», а продал угасающую калеку? Она не протянет и месяца.

Франческо захрипел, его глаза мгновенно вылезли из орбит, а пальцы судорожно вцепились в дорогой рукав костюма Дона, пытаясь ослабить хватку.

— Д... Данте... клянусь... она просто... просто тихая... — с трудом выдавил из себя отец, давясь от нехватки воздуха. — Она здорова! Это просто... просто анемия! Она восстановится!

Лилибет смотрела на эту сцену, абсолютно застыв на месте. Её разум отказывался воспринимать происходящее. Человек, которого она всю жизнь считала самым страшным, непобедимым монстром на Земле, сейчас беспомощно болтался в руке этого чужака, словно нашкодивший кот. Впервые в жизни в её присутствии мишенью для причинения боли была не она. Впервые кто-то ломал её мучителя.

Данте брезгливо разжал пальцы. Франческо мешком свалился на паркет, заходясь надрывным сиплым кашлем и жадно глотая воздух.

Босс мафии даже не взглянул на лежащего у его ног мужчину. Он плавно достал из кармана пиджака белоснежный шёлковый платок, вытер кожаную перчатку и бросил его прямо на задыхающееся лицо Франческо.

— Если она сдохнет в течение недели, я вернусь за твоей головой, — ровным тоном произнёс Данте, поворачиваясь к Лилибет.

Он снова посмотрел на неё - холодно, отстранённо, без грамма жалости, но и без той слепой, садистской злобы, которую она привыкла видеть у отца.

— В машину. — Отдал он короткий приказ.

Лилибет не стала перечить. Спотыкаясь, инстинктивно обхватив себя руками за дрожащие плечи, она быстро прошла мимо кашляющего отца и испуганной мачехи, выбегая через распахнутые двери прямо в душный дневной воздух, навстречу неизвестности.

***

Заднее сиденье бронированного тонированного седана казалось огромным, как отдельная комната.

Лилибет забилась в самый дальний угол, буквально вжавшись плечом в прохладную кожаную обивку двери. Ей хотелось стать максимально маленькой, раствориться в этой коже, превратиться в пыль.

Дверь со щелчком закрылась, полностью отрезав все звуки внешнего мира. Спустя секунду на сиденье рядом с ней опустился Данте.

Автомобиль плавно тронулся с места. Лилибет чувствовала, как с каждым метром, отделяющим её от отцовского дома, внутри нарастает дикий, панический ужас. В замкнутом пространстве машины присутствие этого человека ощущалось абсолютно подавляюще. Он занимал собой почти всё пространство салона, от него веяло холодом, абсолютной властью и безоговорочной угрозой.

Девушка зажмурилась. Легкие словно сжала невидимая стальная лапа. Ей катастрофически не хватало воздуха. Паническая атака накрывала её стремительной, удушающей волной: грудь часто и рвано вздымалась, губы побелели, а пальцы с такой силой впились в растянутый низ футболки, что ногти болезненно въелись в ладони даже сквозь ткань. Она ждала, что сейчас, прямо здесь, в этой дорогой машине, он начнет брать то, ради чего наверняка забрал её. Начнет реализовывать свое право хозяина.

Данте сидел молча, уставившись в темное окно. Но его натренированный слух и боковое зрение мгновенно зафиксировали рваное астматическое дыхание спутницы и её дикую дрожь.

Он медленно повернул голову. Девушка рядом с ним буквально сходила с ума от страха. Она сворачивалась в узел, её тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь, а зелёные глаза были застланы пеленой ужаса.

Данте чуть нахмурился. В его планах не было пункта доводить девчонку до инфаркта просто присутствием на заднем сиденье собственного автомобиля. Ему нужен был чистый сосуд для наследника, а не труп с разорвавшимся от паники сердцем.

Он не стал к ней прикасаться. Не стал говорить успокаивающих, лживых слов, которые звучат глупо. Он просто лениво достал из внутреннего кармана тяжёлый серебряный портсигар, вынул тонкую сигарету и чиркнул зажигалкой. Яркий язычок огня на секунду выхватил из полутьмы его суровый, невозмутимый профиль.

Данте сделал глубокую затяжку, заполнив пространство терпким, дорогим табачным дымом, и опустил стекло со своей стороны на пару сантиметров. В салон ворвался свежий вечерний ветер.

Этот спокойный, будничный жест, эта абсолютная игнорируемость её паники подействовали на Лили как холодный душ. Он... не набросился?Он не стал орать? Он просто закурил, не акцентируя на ней внимания.

Девушка постепенно, рваными, жадными глотками начала впитывать поступающий снаружи воздух. Дрожь не прошла, но смертельная удавка на горле немного ослабла. Она осталась забитой в угол, наблюдая за тем, как сизый дым медленно уходит в щель окна.

***

Спустя сорок минут езды загородный пейзаж сменился высоким каменным забором, по углам усыпанным видеокамерами и коваными пиками. Тяжёлые автоматические ворота бесшумно разъехались в стороны, пропуская кортеж на территорию.

Поместье Данте Кастеллано напоминало древний величественный замок. Огромный трёхэтажный особняк из серого камня с каскадом темных окон стоял в окружении ухоженного, но мрачного парка. Это место буквально дышало богатством, изолированностью и абсолютной неприступностью.

Машина остановилась у парадного входа. Охранник в строгом костюме мгновенно распахнул дверь.

Данте вышел первым, не подав Лили руки. Девушка неловко выкатилась из салона на дрожащих ногах, едва не потеряв равновесие.

У подножия широкой мраморной лестницы их уже ждала женщина. Это была пожилая, но подтянутая синьора с гладко зачёсанными седыми волосами, одетая в строгое черное платье — экономка поместья, синьора Агнесс. Её лицо выражало глубоко заученную дисциплину.

— Дон Кастеллано, — Агнесс слегка склонила голову.

— Займись ею, — сухо приказал Данте, даже не оборачиваясь к девушке. — Вторая восточная спальня. Отмой, переодень в нормальную одежду. И немедленно вызови доктора Манчини. Пусть бросает все дела и едет сюда.

— Будет сделано, дон, — отозвалась экономка.

Данте, не сказав больше ни слова, поднялся по ступенькам и исчез за массивными дубовыми дверями особняка, оставив Лилибет на попечении слуг.

***

Спальня оказалась... гигантской. Высокие потолки, огромная кровать с пушистой периной и бархатными покрывалами и подушками, панорамные окна с видом на сад, выход на балкончик и собственный камин. Для Лилибет, привыкшей к каморке на чердаке, эта комната выглядела как королевские покои. Но для неё это была лишь более дорогая золотая клетка.

После того как Агнесс и молчаливая горничная помогли ей вымыться в горячей ванне (процесс, во время которого Лилибет сжималась от каждого случайного прикосновения рук прислуги) и переодели в просторную мягкую шёлковую пижаму светлого оттенка, её уложили на невероятно мягкую постель.

Спустя полчаса в комнату вошёл врач.

Доктор Энцо Манчини был мужчиной лет шестидесяти, с уставшим, но не злыми глазами и седеющей бородой. Когда он приблизился к кровати, Лилибет инстинктивно натянула одеяло до самого подбородка, застыв каменным изваянием.

— Тихо, девочка, тихо... Я лишь осмотрю тебя, — с мягкой усталостью произнес доктор.

Его прикосновения были профессиональными и осторожными. Он измерил давление, послушал пульс, осмотрел её гематомы и заглянул в горло. Лилибет не проронила ни звука, лишь смотрела в потолок остекленевшим взглядом, готовая перетерпеть всё.

Закончив осмотр, доктор тихо вышел в коридор, где его отчёта ждал Данте.

Брови Дона были насуплены, он стоял, опираясь рукой о перила балкона, и курил.

— Говори, — сухо бросил Дон, не оборачиваясь.

Врач вздохнул, глядя в свой блокнот.

— Дон... Ситуация критическая. Девочка находится в состоянии крайней степени истощения. У неё тяжелейшая анемия, дефицит массы тела составляет минимум двадцать килограммов. На теле следы многочисленных старых травм, неправильно сросшиеся ребра, множественные гематомы разной степени давности. Но главное не это. Её нервная система сожжена. Она живет в состоянии непрерывного, дикого стресса.

Данте сделал затяжку, его глаза заиндевели.

— Меня интересует её способность выносить ребенка.

Доктор Манчини качнул головой и твердо произнес:

— Если вы прикоснётесь к ней сейчас, в её нынешнем состоянии - её сердце, скорее всего, просто не выдержит нагрузку. Она либо потеряет сознание от панического шока, либо случится полная остановка сердца. О беременности не может быть и речи — её организм мгновенно отторгнет плод. Ей нужен минимум месяц... а лучше два или три полнейшего покоя, усиленного питания, капельниц и терапевтического ухода. Только тогда её тело восстановится.

Данте молчал. Желваки на его скулах ходили ходуном. Врач не лгал - Энцо служил Семье тридцать лет и знал цену своим словам.

— Я понял, — чеканно отрезал Дон. — Она получит уход. Лечи её.

***

Лилибет лежала в постели, уткнувшись лицом в мягкую подушку. Она слышала приглушенные голоса за дверью, но не могла разобрать слов. Вдруг тяжелая дверь спальни тихо отворилась.

Девушка мгновенно слетела с кровати. Перепуганная, маленькая, в светлой пижаме, она буквально сползла на ковер, сев у подножия кровати, притянув ноги к груди и зарыв лицо в колени. Она ждала, что сейчас доктор уйдет, и хозяин возьмёт то, ради чего заплатил её отцу — вернее, списал долги.

Шаги Данте были тяжёлыми, уверенными. Он вошёл в комнату и остановился в нескольких шагах от сидящей на полу девушки.

Он смотрел на неё сверху вниз. Эта забитая, дрожащая поза, это абсолютное нежелание бороться вызвали в нём странное, тяжёлое чувство — смесь глухого раздражения и режущей досады.

— Встань, — раздался его ледяной голос над её головой.

Лилибет лишь сильнее сжала пальцы на своих лодыжках, не смея поднять головы. По какой-то причине сейчас она не думала о том, что за неповиновение её накажут. То, что Данте, как она думала, собирался сделать, было страшнее побоев.

— Ты глухая? Я сказал: встань с пола, — повторил мужчина. В его тоне прорезались нотки нетерпения и раздражения от неповиновения.

Лилибет, задыхаясь от страха и шатаясь, медленно поднялась. Она стояла перед ним, опустив голову, боясь сделать даже вдох. Руки в панике сжимали ткань пижамы. Данте сделал шаг ближе. Он навис над ней, накрывая своей тенью, но прикасаться не стал.

— Слушай меня внимательно, Лилибет, — произнес он низким, гипнотизирующим голосом, вбивая каждое слово в её сознание. — С этого дня твоя жизнь изменилась. Ты будешь есть всё, что тебе принесет Агнесс. Ты будешь пить все лекарства, которые назначит Энцо. Ты будешь спать столько, сколько потребуется твоему телу. Твоя единственная работа сейчас — набрать вес, вылечиться и перестать быть похожей на призрак.

Лили моргнула. Она не верила своим ушам. Данте чуть наклонился к её уху, и его горячее дыхание обжгло её холодную кожу, заставив девушку вздрогнуть.

— Ни на секунду не думай, что я добрый, — тихо, с жёсткой ухмылкой добавил он. — Я просто умею беречь своё имущество. Мне нужен здоровый сосуд для зачатия, а не мёртвая девчонка. Когда доктор скажет мне, что ты готова... я приду в эту спальню и сделаю то, ради чего тебя взял. Ты меня поняла?

Лили судорожно кивнула головой, хотя её разбитый разум едва ли полностью усваивал, что он говорит.

— Отвечай голосом, — жёстко приказал он.

— Д... да, господин... — еле слышно прошептала она, не зная, как к нему обращаться.

Данте удовлетворённо кивнул сам себе и отстранился. Он кинул на неё последний изучающий взгляд и повернулся к выходу.

Когда он наконец-то вышел из комнаты, закрыв за собой дверь, Лилибет замерла, ожидая привычного, страшного звука — щелчка ключа в замочной скважине. Она ждала, что её снова запрут в темноте, как всегда делал отец.

Но прошла секунда. Две. Пять. Замок молчал. Дверь осталась незапертой снаружи.

Лили медленно опустилась на край мягкой кровати, обхватив себя руками за плечи. В груди бушевал ураган из ужаса, дикого недоумения и странного, оглушающего чувства. Монстр не запер её. Он дал ей отсрочку. И впервые за девятнадцать лет своей жизни Лили лежала в тёплой постели, зная, что за дверью не стоит человек с ремнём.

Но зато теперь там был другой монстр — в тысячу раз более страшный в своём неясном спокойствии.