6. Исчезновение.
Он пришёл в себя без боли. Просто открыл глаза — и увидел потолок.
Белый, ровный, с маленькими вкраплениями светлых пятен — как вода, в которой растворили немного содового порошка. Пахло препаратами, где-то тикали часы, и этот звук был таким земным, таким обычным, что от него защемило в груди.
Он попытался пошевелить пальцами. Получилось. Потом — ногами. Тело слушалось. Медленно, но уверенно. Он был... «здесь».
В боксе было тихо. Он лежал под лёгким тёмно-синим одеялом с электромассажной нитью — стандартный комплект медблока. Справа — монитор, слева — экран с именем. Его фамилия: «Зайцев». Написано прямо рукой, простым стилусом.
Он закрыл глаза. Вспомнил. Или не вспомнил?
Он не мог сказать точно, что именно произошло. Только — белый свет. Падение. Голос. И... монета в кармане.
Он сунул руку под одеяло — медленно, осторожно. Нащупал карман. Ничего.
Монеты не было.
— Живой, значит, — сказал знакомый голос.
Он повернул голову.
В кресле у окна сидел Вышенков. Строгий халат, в руке — кофе, белый след от браслета на пустой руке. Он смотрел на Теодора оценивающе, без радости и сожаления.
— Прогноз был... не очень. Но ты упрямый. Или просто не хотел бросать дело.
Вышенков встал, подошёл ближе.
— Ты что-нибудь... помнишь?
— Почти ничего, — сказал Теодор. — Только голос.
— Чей?
Он не ответил.
Шеф кивнул, как будто понял.
— Никому не говори. Пока. И вообще... Потом решим, что с этим делать. И с тобой.
Он задержался на секунду у двери.
— Кстати. Когда мы тебя вытащили — ты сжимал что-то в кулаке. Думали — зажим или контакт. А это... что-то из археологии. Переквалифицироваться решил?
Он достал из кармана предмет и положил на тумбочку.
Монета. С отверстием посередине. Аккуратно отполированная.
«Из пятнашки».
Вышенков не спросил, откуда она. И Тео не ответил. Он просто смотрел на неё.
И думал:
«Значит, всё было. Всё — по-настоящему.»
***
Он не слышал, как она вошла. Просто в какой-то момент повернул голову — и она уже была здесь. Стояла у окна, смотрела вниз, на внутренний двор корпуса. Руки в карманах плаща, волосы чуть растрёпаны. Вид уставший, но собранный — как всегда, когда она не знала, как справляться с чувствами и предпочитала держать их внутри.
Он не произнёс её имени.
Она обернулась. Их взгляды встретились — и в эту секунду не понадобилось ничего больше. Ни слов, ни объяснений.
Она подошла. Села на край кровати. Положила руку на его.
— Ты жив, — сказала она просто.
Он кивнул.
— Ты пришла.
— Сначала не пускали. Потом сказали: «пришёл в себя». Я не поверила. Потом увидела — ты лежишь, дышишь, щуришься на лампу, как всегда.
— Не всегда, — тихо сказал он. — Сейчас — по-другому... чуть-чуть.
Она чуть улыбнулась. Потом нахмурилась.
— Я думала, ты... — она не договорила. — После сбоя. После того, как ты стал... Я не знала, вернёшься ли ты вообще.
— Я и сам не знал, — сказал он. — Мне... сказали. Что делать.
Наобум посмотрела пристально:
— Кто?
Он закрыл глаза.
— А это ты уже знаешь.
Она молча сжала его пальцы. Долго сидела, ничего не говоря. Потом достала из кармана платок. Протянула.
— Я видела фантик, — сказала она. — Тот, старый. В шкафу, в чайной коробке. Я его не клала туда. И ты — не мог.
Он слабо улыбнулся.
— Она умеет возвращать.
— И ты хочешь вернуть её?
Он замолчал. Потом, почти шёпотом:
— Нет. Я хочу... чтобы она осталась.
Она кивнула.
— Тогда сделаем всё, что сможем. Вместе.
Они так и сидели рядом. Молча. А за окном пошёл первый снег и ложился тонким слоем на крыши городка — будто мир начинал новую страницу. Без надписи сверху. Только с тёплым пятном внизу, где два человека решили больше не теряться.
***
Ночью Теодор проснулся внезапно. Без причины. Не от шума, не от боли. Просто — проснулся.
В окне — темно. Только свет фонарей отражался в круглом окне. Комната была тиха и жива одновременно — как бывает только в детстве, когда просыпаешься и знаешь, что мама рядом, и всё можно переждать до утра.
Он сел. Прислушался, потом встал. Подошёл к двери и открыл её тихо. В коридоре — пусто.
Но на полу, у стены — сидела Оксана.
Тихо обняв колени, смотрела на дверь и улыбалась. Как тогда, когда она в первый раз вошла в дом — будто знала, куда идёт.
Он не удивился, просто вышел в коридор и сел рядом.
— У тебя всё получилось. Только помни: ты не один. Даже когда будешь думать, что один — не верь себе.
Он хотел спросить: «Ты уйдёшь?»
Но не стал.
Она повернулась. Положила ему на ладонь вторую монету. Гладкую с отверстием.
— Теперь это парадокс, — сказала она. — Тебе придётся с ним жить. Но теперь и ты тоже парадокс. Живи с этим.
И исчезла. Не ушла, не растворилась — просто перестала быть видимой. Как мысль, которую не удержал, но уже отвлёкся.
Выписали Тео только на утро седьмого дня. День был тихим и ясным.
Тео зашёл в квартиру, прошёлся по комнатам, – в камбзе остывал тигель с водой, наверное, Нао недавно ушла. Он вытащил из кармана и положил рядом две монеты, абсолютно одинаковые, до молекул. Как знаки на карте, которую ещё не придумали.
Он смотрел на них, не касаясь. Как будто ждал, что одна из них скажет: «Вот я, это я — настоящая». Но они молчали. И молчание было честным.
Тео открыл таблдок, перелистнул на чистое место и написал в углу:
«06.03. 5:20. Она была. Опять.»
Потом задумался. Подумал, зачеркнул слово «была» и заменил:
«Она — есть.»
Он встал. Подошёл к окну.
Во дворе медленно шёл снег. Детвора каталась на сноубордах между сугробов, как сигналы — от станции к станции. Всё было обыденно, мирно. Но он знал — это уже другой мир. Потому что в этом мире девочка, которая ещё не родилась, уже оставила в этом мире его.
Он взял обе монеты. Положил их в карман. Вернулся к столу. Написал в блокноте:
«Она не из будущего.
Не совсем.
Как будто кто-то когда-то — очень сильно любил.
И любовь пошла обратно.
Через стекло.
Через время.
Через всё.»
Он закрыл таблдок. В кармане его крышки лежал фантик. Самый первый. Свёрнутый в сердечко.
Он не помнил, чтобы оставлял его тут. Но теперь — не удивился.