3. Второе пришествие

Прошло два дня с запуска. Полигон жил напряжённо, будто каждый шаг по коридору давался под счётчик. Один из модулей всё ещё оставался перекрыт, техники обходили зону сгоревшего блока, стараясь не смотреть на следы пожара. В документах всё оформили как «непредвиденный энергетический выброс». Но в головах у всех — было слово «не впервые».

Наобум пришла накануне вечером. Не предупреждала, не звонила — просто постучала, как обычно: два, один два.

Теперь она суе6тилась в камбузе и готовила завтрак по каким-то старинным рецептам двухвековой давности. Делала это с таким видом, будто прожила в этой квартире всю жизнь.

— Они снова не будут включать вентилятор, — заметила она, не поворачиваясь. — Опять будет пахнуть гарью до самого обеда.

Теодор сидел за столом с чашкой чая. Бок поднывал, но он почти привык. После инцидента его оставили «под наблюдением», и он отпросился на пару дней. Официально — восстановление. Неофициально — тишина.

— Нао, — сказал он, не поднимая глаз. — А ты веришь в... временные петли?

— Хорошее начало разговора, — хмыкнула она. — Верю ли я в то, что у нас нет прямой линии, а есть что-то вроде закольцованного сюжета?

— Что-то вроде.

Она села напротив и поставила перед ним тарелку с подгоревшим синтетическим мясом какой-то древней одомашненной птицы.

— Не уверена. Но, если бы кто-нибудь из всех, кого я знаю, оказался в центре такой петли — я бы поставила на тебя.

Он улыбнулся, но криво.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Что случилось?

Он помолчал. Потом начал рассказывать.

О недавнем утре. О девочке, которая вошла как домой. О покраске домового, которую она «не одобрила». О том, как знала про его чай, про кактус, про — Мотео. Про игру в «приветствие». Про то, как она ушла, как будто всё было в порядке, и не вернулась.

Наобум слушала внимательно. Не перебивала. Только временами слегка хмурилась, будто бы отмечая, что у неё не получается понять до конца — и не должно получиться.

— Ты думаешь, это... была галлюцинация? — спросил он, когда замолчал.

— Я думаю, что это было настоящее переживание, — мягко сказала она. — Только не обязательно — внешнее. Возможно, это было что-то изнутри. Подсознание. Переутомление. Ты ведь тогда только и говорил про волноводы, про то, как сигналу всё равно, когда он идёт. Может быть, твоё сознание решило попробовать то же самое.

— То есть, я сам вызвал это?.. Создал?

— Может быть. Или не ты. А время. Тоска. Или — надежда. Мы же не обязаны всё понимать, правда?

Она коснулась его руки.

— Я тебе верю. Но пока я, к огромному твоему счастью, не вижу тут маленьких девочек, — она существует только в твоей памяти. И, возможно, в твоём будущем. Или в прошлом.

Он долго смотрел на кружку. На чай, в котором отражалось лицо Нао — перевёрнутое, маленькое, и всё равно родное.

— Я всё жду, что она вернётся, — сказал он.

— Если она существует, — сказала Нао, — она уже вернулась. В тебе.

***

Время в вынужденный выходной бежало совсем незаметно. Вроде бы прошёл час, а уже свет из окна стал тёпло-жёлтым и расплывчатым, как это бывает ранним вечером, когда лампы ещё не включены, но солнце уже собирается уйти. Теодор сидел у окна, листал свои записи — без толку, просто чтобы что-то делать. Наобум на полке читала старую книгу — ту самую, с обложкой в трещинах, которую она привезла из дома.

Они почти не говорили.

Иногда — не потому что нечего сказать, а потому что слова начинают мешать: шорох бумажной пыли, дыхание, слабый скрип дивана — всё звучало достаточно.

Потом раздался стук в дверь.

Не поспешный. Не нерешительный. Точный. Два, один, два...

Наобум подняла голову.

— Ждёшь кого-то?

— Нет, — сказал Теодор и встал.

Он шёл к двери медленно. Почему-то уже знал. Не осознавал, но знал.

Дверь открылась — и она стояла там.

Та же белая рубашка, аккуратно заправленная в синюю юбку. Алый раздвоенный галстук — почти коричневый в сумеречном свете. Волосы чуть растрёпаны. Глаза блестят. В руке — свёрток, обвязанный шнурком.

— Привет, — сказала она. — Можно войти?

Теодор не ответил. Просто отступил в сторону.

Оксана шагнула внутрь. Осмотрелась — всё знакомо, будто не прошло и дня. Но теперь — было иначе: она увидела Наобум.

— Мама! — воскликнула она с такой лёгкостью, будто только что пришла из школы.

Наобум вскочила. Замерла. Теодор заметил, как она сжала край пледа.

— Прости, что так поздно, — сказала девочка. — Я хотела пораньше, но... не получилось.

— Кто ты? — спросила Нао почти шёпотом.

Оксана буквально подлетела и обняла её. Просто — как будто это было в порядке вещей. Как будто Нао действительно была её мамой.

— Всё хорошо, — сказала девочка. — Я не задержусь. Просто хотела... напомнить. Про стекло. Папе нужно не забыть.

Она повернулась к Теодору.

— Помнишь?

Он кивнул, не осознавая. Да. Помнит. Хотя не знает, что именно.

— Ты пришла из... — начал он.

— Из «потом». — Она чуть наклонила голову. — Или из раньше. Смотря как считать. У нас дома говорят, что время — это как лента. А я думаю — как длинная Дорога. Иногда можно идти вдоль. А иногда — поперёк.

Она прошла в комнату, осторожно тронула пальцем кактус.

— Всё ещё забываешь поливать.

— Ты... настоящая? — спросила Наобум. — Или ты...

— Конечно, настоящая, — сказала Оксана. — Просто... не та, какая будет. Я — оттуда, где всё уже случилось. А вы — здесь, где всё только начинается.

На секунду стало очень тихо. Даже радио в коридоре — выключилось. В этой тишине слышно было только, как девочка расправляет шнурок на свёртке.

Она положила его на стол. Бумага слегка хрустнула.

— Тут конфеты. Мамины любимые. Я знаю, что ты их не ешь сейчас, — она посмотрела на Наобум, — но потом будешь. Обещай, что попробуешь.

— Я... — только и сказала Нао едва слышно.

Теодор вдруг почувствовал, как что-то у него внутри сдвинулось. Не боль, не тревога — смирение. Как будто он встал на ступеньку лестницы, которую не видел раньше, и понял: она всегда была здесь.

Оксана осмотрелась по комнате. Потянулась к креслу, достала подушку, хлопнула её и бросила на пол.

— Вот, будет третий стул. У вас всё по-старому — два, а я где? — Она села по-турецки на подушку. — Ладно, пойдёт.

Она посмотрела на них снизу вверх, как ребёнок, который впервые участвует в разговоре взрослых — но знает, что он главный.

— Ну что, мама и папа? — сказала она с широкой улыбкой. — Давайте знакомиться.

***

Тигель тихо кипел. В камбузе пахло мятой, конфетами и ещё чем-то — неуловимым, как будто запах пришёл вместе с Оксаной из другого времени. Тонкий аромат чего-то, что ещё не было.

Тео наливал чай. Наобум доставала ложки. Оксана сидела за столом, покачивая ногой в воздухе, и весело следила, как завариваются лепестки.

— У вас уютно, — сказала она. — Почти так же, как будет потом. Только шторы другие. И кактус всё ещё один.

— Их два. — уточнил Теодор.

— А ты попробуй поливать по расписанию — может, выживет второй, — ответила она с озорной серьёзностью.

Нао уселась рядом. Она держалась спокойно, но взгляд её время от времени задерживался на девочке чуть дольше, чем нужно. Словно она искала подтверждение. Или спасение.

— Ты откуда пришла, Оксаночка? — спросила она. Голос был мягкий, почти материнский, хотя в нём слышалась осторожность.

— Сказать честно? — Девочка сделала глоток. — Я не знаю, как это объяснить. Не совсем отсюда. Но не из сказки.

Она посмотрела на Теодора.

— Ты ведь работаешь с «момент-связью», да? Со сообщениями, которые «без времени». Вот и я — почти как послание. Только не из базы у Юпитера, а из другого... «завтра». Кстати, скоро у вас будет первый удачный запуск, только между городами на Земле.

Теодор не ответил. Он помешивал чай, глядя, как в стакане с лёгким шипением растворяется мятный порошок. Потом сказал:

— Ты говорила... про стекло. Что я должен разбить.

— Ага. — Девочка кивнула, серьёзно. — Но это не сейчас. Потом. Главное — запомни, что иногда, чтобы выйти, нужно что-то нарушить, даже если кажется, что оно нас защищает.

Наобум нахмурилась.

— А как ты узнала... нас? Если ты — из будущего?

— Просто. — Она пожала плечами. — У вас же есть фотографии.

Тишина повисла неожиданно — такая, что даже чайник будто приглушил шум. Оксана продолжила уже мягче:

— У нас дома есть фото. Где вы вдвоём. И кресло это. И подушка с вышивкой. Мама вышила, когда папа... заболел. Вы не узнаете, но она так и будет стоять здесь, у окна.

Наобум опустила глаза. Она медленно отпила из чашки, потом подняла взгляд:

— Скажи... а ты — счастлива, там? Где ты есть?

Оксана на секунду задумалась. Серьёзно. Как взрослая.

— С вами — да. Всегда.

Потом она развернулась к Теодору:

— А ты когда-нибудь делал из старых монет кольцо?

Он удивился:

— В детстве. Один раз. Когда в археологическом были... Из... её называли «пятнашкой». Чудное слово какое.

— Оно было неровное, но очень тёплое. Ты подаришь его. Потом.

Она говорила так уверенно, так спокойно, будто вспоминала, а не предсказывала. И в её голосе не было ничего назидательного — только свет. В этот момент в комнате стало очень тихо. Словно само время замедлилось — чтобы послушать. И тогда Наобум тихо сказала:

— Ты — наша дочь, это серьёзно?

Оксана кивнула. Ни капли торжественности. Просто.

— Да. Только... пока ещё нет.

Потом посмотрела в свой стакан и нахмурившись, заметила:

— Всё, больше не пейте. Остывший чай — как забытая песня. Вроде и помнишь, а петь не хочется.

Наобум улыбнулась. Теодор посмотрел на часы и понял, что прошло почти два часа. Он бы не поверил — но цифры не лгали.

— Мне пора, — сказала девочка, поднявшись. — Мне нужно успеть.

— Куда? — спросил он. В голосе не было требовательности — только... взволнованность.

— Прогуляться. И проверить след.

Она подняла с пола подушку, аккуратно положила её обратно в кресло.

— Можно? — спросила она, глядя на Наобум.

— Конечно. Только... — Нао колебалась. — Только вернись.

— Обязательно, — кивнула Оксана. — Я же ещё не всё рассказала. И не всё показала.

На пороге она оглянулась.

— Помните: не все нас защищают. Иногда наоборот — сдерживают.

Она кивнула, как будто всё сказала. Вышла в коридор. Дверь за ней захлопнулась негромко. Ни шагов по лестнице, ни звона лифта — будто мир обошёлся без этих звуков.

Наобум первой подошла к двери и приоткрыла. Коридор был пуст. Даже осветитель над площадкой мигал неохотно, как будто устав от ожидания.

Они вышли вдвоём. Пробежались по коридору, выглянули в сквер. Поздний вечер, серое небо, огни. Пусто. Только чей-то забытый планшет лежал на лавке.

Никого.

Они вернулись домой в молчании. Там всё было по-прежнему. Но чашка, из которой пила Оксана, осталась не на своём месте — её кто-то унёс в камбуз. А рядом — лежал фантик от конфеты, свёрнутый...

— Точно так, как я сворачивала детстве... – удивилась Нао.

Теодор сел. Взял этот фантик. Повернул в пальцах. Потом положил в таблдок под крышку.

Наобум подошла сбоку и обняла его.

— Знаешь, — сказала она. — Я ведь верю. Я не понимаю — но верю.

Он кивнул.

— Надо спросить у комендантов. Наверняка записи о перемещениях будут.

И в тот момент, казалось, за окном мигнул свет.

— А знаешь, что? Не надо...