5. Второй взрыв
В лаборатории было темно и слишком тихо. Теодор сидел в кресле у пульта и в сотый раз смотрел на одну и ту же таблицу: напряжение по каналам, временные метки, температура антенны. Всё — в норме. Всё — предсказуемо. И всё — как будто не живое.
Тестовый запуск на 03:10. Передача сигнала в зону «нуль-связи». Без капсулы — только волновой импульс, замер времени отклика, расчёт поля. Он дежурный. Официально — по графику. Неофициально — потому что после взрыва никто не хотел ночных смен.
Он не жаловался. У него была тишина. И возможность подумать. Лампа над пультом светила жёлтым конусом. Всё за пределами света было серым и чуть мерцающим — как будто лаборатория вспоминала о чём-то своём.
Теодор встал, протёр уши. Посмотрел на экран. В углу — мигающая строка: «Стабильность канала: 0.996». Почти идеал. Почти. Он прошёлся вдоль приборов. Тонкий гул — как будто стены поют под нос. Воздух чуть вибрировал — не слышно, но чувствуется.
И тогда он замер. Дверь в лабораторию была приоткрыта. Хотя он её точно закрывал. Щёлкнул замок, как всегда. Он даже проверил. Дважды. Он подошёл ближе.
И увидел Оксану.
Она стояла у порога, сдержанно, как человек, пришедший в гости, но не уверенный, можно ли входить. Рубашка, юбка, галстук — всё, как прежде. Только на этот раз она была чуть бледнее. И... чуть старше? Или просто увереннее.
— Привет, — сказала она.
Теодор не ответил. Просто смотрел. Не боялся — просто не хотел спугнуть.
— Я хотела посмотреть, где ты работаешь.
Она прошла внутрь. Легко, бесшумно. Коснулась ладонью края стола.
— Тут холодно, — сказала она. — Ты работаешь среди машин. Я бы замёрзла.
Он кивнул. С трудом.
— Ты... снова пришла?
— Угу. Надо было напомнить. Ты ведь почти забыл.
— О чём?
Она посмотрела прямо в глаза:
— Про стекло, папа.
Пауза.
Он выдохнул. Всё, что было внутри — затихло. Ожидание, тревога, усталость — словно перешли в тишину.
Оксана подошла ближе. Поставила на пульт что-то круглое. Монету. С прорезанным отверстием.
— Это кольцо, — сказала она. — Из пятнашки. Ты сделаешь такое потом. Или раньше. Пока неважно.
Он хотел спросить: «Как ты прошла сюда?», «Ты где была?», «Это сон?». Но ничего не сказал.
Она улыбнулась.
— Когда начнётся — не раздумывай.
— А если я забуду?
— Тогда я скажу ещё раз.
Она подошла ближе.
— Ты всё сделаешь правильно. Просто не бойся.
Он закрыл глаза. На секунду.
А когда открыл — её уже не было.
В лаборатории — всё по-прежнему. Свет. Гул. Пульт.
Только на краю панели — лежала монета.
С гладким, аккуратным отверстием по центру.
02:59.
Система просигналила готовность. Чёрный экран терминала ожил зелёными строчками — прокрутка протокола, цифры, поля, допуски. Всё в норме. Всё выверено.
Канал открыт, гравитационный корректор стабилен, приёмная оболочка активирована.
Теодор снова сидел один. Но теперь — с монетой в кармане. Он пару раз нащупал её пальцами. Гладкая. Тяжёлая. Почти тёплая.
Он посмотрел на часы.
03:08.
Осталось две минуты. Рутина. Он делал это десятки раз. Всё здесь — по инструкции. Всё — как и должно быть. Он набрал команду на панели. Подтвердил ввод. Зажглась жёлтая полоса: «Ожидание пускового сигнала». Он знал: капсула не отправляется физически. Это только импульс. Энергетический всплеск, который прорывается через «нуль-связь».
Теодор выдохнул. Посмотрел на стеклянную защиту рубильника. Аварийное отключение. Он никогда им не пользовался. Никто не пользовался.
«Папа... не забудь разбить стекло.»
Он вздрогнул. Не от голоса. От воспоминания.
03:10.
Он нажал «Пуск». Сначала — всё было как всегда. Тонкий писк. Свет на панели. Импульс уходит.
Потом — тишина. Не обычная — внутренняя. Будто в него попал парализующий заряд. Он не слышал себя. Не чувствовал рук. Всё вокруг стало медленным и далёким. Приборы погасли. Свет исчез. Гравитация — ушла.
Он встал — или подумал, что встал — и увидел, что стены исчезли. Пол исчез. Потолок. Панель. Лаборатория. Всё. Он падал, но не вниз. Не в сторону. Просто — из пространства.
Цветов не было. Ни линий. Ни контуров. Только белый, плотный свет, как запорошенное окно, через которое видно только собственное дыхание.
И он был в этом. Один. Навсегда?
Сначала — он пытался кричать.
Потом — звал.
Потом — просто молчал.
Он понял:
— Вот где проходят сигналы. Вот что такое «нуль». Это не «ничего». Это слишком всё сразу. И сознание в нём — не держится. Оно вытекает. Как если бы вода пыталась остаться формой.
Тео начал терять себя.
Он не знал, сколько времени пробыл в этом белом ничто. Может, секунду. Может, тысячу лет. Сначала он был один. Потом — не был даже собой. Просто точка. Мысль без слов. Вопрос, у которого нет даже знака. Он не боялся — страх там не существовал.
Но он чувствовал, что теряется.
Каждая мысль — всё слабее.
Имя — таяло.
Лицо — не вспоминалось.
Смысл — исчезал.
И тогда он услышал голос.
Не снаружи. Внутри.
«Папа...»
Тихо. Совсем. Но с интонацией, которая пробивает любой свет.
«Папа, ты что? Разве можно так забыть?»
Он будто вынырнул. Вспышка памяти:
стол;
лампа;
пальцы;
монета в кармане;
«Папа, разбей стекло. Ты же обещал.»
И он вспомнил.
Он увидел перед собой — не руками, не глазами — рубильник.
Как в лаборатории. Под стеклом. Тот самый, про который она говорила. Который всегда был «на всякий случай».
Он потянулся. Не рукой — какими-то остатками мыслей. Почти без усилия — разбил стекло. Оно разошлось, как первый лёд под жалом паяльника. Без звука.
И он дёрнул рычаг.
Падающий свет. Шум. Воздух. Звук в ушах. Боль в теле. Он возвращался.
Сначала — ладони. Потом — колени. Потом — спина, затылок.
Пол. Холодный. Реальный.
Звук сигнализации. Голоса вдали.
Теодор открыл глаза.
На полу — трещина. Над ним — сгоревшая лампа. В воздухе — гарь. Но он был жив. И снова закрыл глаза.