7. После

Пишу это поздно вечером, уже перед самым сном. Свет почти везде погасили, оставили только одну лампу в жилом отсеке. Она гудит и иногда мигает, как будто тоже устала за этот день. Большинство уже спит. Кто-то тихо сопит, кто-то ворочается, кто-то, как и я, наверняка лежит с открытыми глазами и делает вид, что отдыхает.

Сегодня был странный день. Не самый страшный. Не самый тяжёлый физически. Но точно самый переломный. Такие дни не сразу понимаешь. Они как будто не кричат, а просто тихо меняют всё внутри.

Тело болит. Особенно руки и спина. Когда я двигаюсь, кажется, что мышцы вспоминают всё, что я делал за последние сутки, и возмущаются. Но это терпимая боль. Она честная. От неё не хочется выть, её можно принять. Наверно из-за того, что кто-то вчера делал дырки в стекле пистолетом). 

Когда я очнулся после того, как потерял сознание, мне сначала показалось, что я ослеп. В глазах была каша из серого и чёрного, звуки доходили с задержкой. Я слышал удары, но не понимал, откуда они. Потом различил Гришин голос, потом его лицо. Он выглядел испуганным. Не паническим, а именно испуганным, как человек, который уже приготовился к худшему. И тут я начинаю понимать, что нахожусь не около других коек..

Я попытался что-то сказать, но язык не слушался. Тогда просто сел. Это, кажется, его и убедило, что я жив.

Потом всё пошло быстро. Слишком быстро. Люк открылся. Люди появились сразу, как будто стояли за дверью и ждали. Крики, голоса, руки. Меня трогали, дергали, обнимали. Кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то спрашивал сразу всё. Дошло. Меня вынесли на моей кровать от других, что бы не делился фоном своим. Я подумал что не обижен на них, я бы сам так сделал.

Я почти ничего не отвечал. Не потому что не хотел. Просто внутри было пусто. Как будто все силы ушли туда, под землю, к воде и грязи, и назад вернулась только оболочка. Очень скажу, отвратительно ощущение. И еще этот генератор орет, осточертел уже.

Меня отвели в сторону, дали воды. Настоящей. Холодной. Я держал кружку обеими руками, потому что одной было тяжело. Пил медленно. Каждый глоток чувствовался слишком отчётливо. Как будто организм не верил, что можно просто так пить и не считать секунды.

Лёха всё время был рядом. Он ничего особенного не говорил. Просто стоял. Иногда кивал. Иногда спрашивал, не кружится ли голова. Это почему-то помогало больше всего.

Когда все немного успокоились, мы собрались вместе. Не по команде. Просто люди сами сошлись в одном месте. Наверное, потому что хотели видеть друг друга. После того, что с нами случилось, со мной, с гришей, со всеми нами, одиночество стало чем-то опасным.

Меня попросили рассказать. Не приказали, а именно попросили. Я начал с начала. С того, как не мог уснуть. С люка. С мысли, что запасные выходы всегда существуют не просто так. Говорил медленно. Иногда останавливался. Не потому что подбирал слова, а потому что перед глазами всплывали моменты, и нужно было дать им пройти.

Про костюм. Про свинцовые пластины. Про то как продырявил костюм. Не всем понравилась затея, но они стали слушать дальше. Про глайдер еще, каким чудом я его нашел. Про выход на поверхность, на моменте когда я забыл надеть маску: половина засмеялась, половина ахнула. А потом, когда всех отпустило и когда я дошёл до этого места, в помещении стало тише. Я видел, как Соня сжала руки, как Ринат перестал качаться с пятки на носок. Я не стал подробно описывать небо и пустоту. Просто сказал, что там ничего нет. И что это было страшнее, чем если бы что-то было. Я не мог рассказывать в деталях поверхность, при этом глядя на Соню. Не вытерпела бы она.

Про Гришу я рассказывал уже спокойнее. Потому что он сидел рядом. Живой. И это как будто делало всю эту часть истории менее призрачной. Конечно, о живых-воскресших легче рассказывать, чем о только что покинувших нас. А ведь всегда так. Сначала мы думаем - 'Нет, нет, нет! Он не мог умереть, мы только познакомились. Не мог.. Не мог'.  Потом начинаем злится - 'На кой черт он пошел в лес? Зачем? Почему я не остановил его?'.
'Лучше бы я умер вместо него.Я молчу всю поездку? Он тоже, но он гораздо более образован в этой сфере чем. Эх, почему?'. Дальше мы замыкаемся в себе, начинаем переварить что произошло, длиться дёнек-другой, а потом принимаем и живем дальше. Как будто ничего не было, смеёмся, веселимся. А о нем вспоминаем только иногда, в особых ситуациях. Но это нормально же. Всегда так было, с этим ничего не поделаешь. Так устроен человек. Ладно, вернемся с рассказу о рассказе.

Когда я дошёл до воды, стало сложнее. Тут я начал путаться. Не в фактах, а в ощущениях. Как объяснить человеку, который стоит на сухом полу, что значит, когда тебя толкает течение, а ты не можешь ему ответить? Я говорил про таймер, про затвор, про подъём. Про то, как бежал обратно. Про падение. Про грязь. Про секунды. Вот тут уже все засмеялись. Леха даже кувырок сделал, мол упал случайно. 

А вот дальше я начал рассказывать про то как мы мучались со стеклом, вот там все замолчали и слушали внимательно. На моменте когда я ушел в отключку все нахмурились.

Когда закончил, никто не говорил сразу. Все переваривали, что я только что издал. Потом Лёха сказал, что я идиот. Без злости. Просто констатировал факт. Потом добавил, что спасибо. Потом Соня подошла и обняла меня. Очень осторожно, как будто боялась сломать. Я не знал, куда деть руки, поэтому просто опустил их. Как нелепо это выглядело.

Ринат долго молчал. Потом сказал, что если бы не это, мы бы уже сидели в темноте и ждали конца. Я хотел ответить что-то умное, но не смог. Поэтому просто кивнул.

И тогда Гриша сказал фразу, которая, кажется, всё и перевернула. Он сказал, что значит, мы можем тут жить. Не выживать. Не дожидаться. А именно жить. Мы умеем чинить все что можем, у нас есть запасы еды, неограниченная вода и воздух. Что еще нужно под землей?

Сначала это прозвучало странно. Почти неуместно. Мы под землёй. Над нами, возможно, ничего нет. Вокруг бетон, металл и провода. Какая жизнь?

А потом я заметил, что люди перестали стоять как на похоронах. Кто-то сел. Кто-то вздохнул. Кто-то начал обсуждать, где лучше хранить еду. И как бы это не было опасно, мы выбрали электрощитовую, так как там было холоднее всего. 

Дальше день пошёл по другому сценарию. Мы начали делать вещи, которые утром показались бы абсурдными. Делили пространство. Решали, где кто будет спать. Кто-то предложил расписание дежурств. Кто-то сказал, что свет надо выключать не сразу, а по очереди, чтобы глаза привыкали. Кстати, про тот закрытый люк №1(ведущий куда в темноту, не тот, что в электрощитовой) никто не вспомнил. Комнатой отдыха мы выбрали детскую. Там было как то уютнее, чем во всех других местах бункера. Туда мы принесли самые удобные стулья, маленький столик. На складе даже откопали маты, и постелили их туда. Вот теперь это реально похоже на детскую.

Мы даже спорили, не о жизни и смерти, а о мелочах. Кто будет ближе к выходу, а кто дальше от генераторов. Эти споры были неожиданно приятными. В них была нормальность. Мы возвращались к обычной жизни. Пытались это сделать. Все таки как прежде уже не будет, никогда не будет.

Лёха нашёл старую доску и маркер. Долго думал, что написать. Потом написал 'День 1'. Мы посмотрели на это и ничего не сказали. Никто не предложил стереть. Наоборот, каждый взял по маркеру, и начал писать что они сделали, как кто себя чувствует. Нам нужно было вести Общий дневник. Пусть будет не только мой, к которому доступ никто за исключением меня не имеет.

Соня повесила свою куртку на крючок у стены, хотя могла положить на кровать. Сказала, что так уютнее. Ринат притащил шахматы, где примерно половины фигур не хватало. Мы вообще не поняли откуда он их взял. Может из детской, ставшей Мы решили, что сделаем их из гаек и болтов. Кто-то даже предложил турнир. Мы отложили эту идею до лучших времен. Я вспомнил, как папа учил меня играть в шахматы - 'Вот это пешка, она может ходить так, а может так. А съедает другую фигуру она вообще так, или так. А это конь...'. Через месяц его тренировок я уже решал задачи, типа мат в 1 ход, мат в 2 хода. Дальше пошли дебюты - 'Пойдешь так - Дебют королевской пешки, а так Дебют Ферзевой пешки. А если за черных - то ....'. В через год реальных партий, я смог обыграть папу. Я тогда очень удивился и радовался. Ученик превзошел учителя, ВАУ! Я даже сейчас помню эту партию

1.e4-g6
2.d4-Сg7
3.e5-Кнh6
4.Кнf3-(0-0)
 и дальше на 21 ходу я дал мат. Я был в полном шоке. 

Я поймал себя на том, что смеюсь. Тихо. Почти беззвучно. Просто от того, что это всё происходит. Что после воды, люков и грязи мы сидим и обсуждаем, где лучше поставить стол.

Но иногда тишина возвращалась. Не та, утренняя, а глубокая. Она приходила между словами. Как будто бункер прислушивался. Да и не только бункер, каждый думал - 'Что вообще с нами произошло за эти 2 дня?'. Я не говорил об этом вслух. Не хотел портить момент.

К вечеру все устали. Не так, как вчера. По-другому. Это была усталость от работы, а не от страха. Гриша снова пошел в душ. Уж сильно его беспокоила возможная доза. Поэтому он долго стоял под душем. Вода стекала по полу, а он не двигался. Потом он вышел с улыбкой. Нечасто все-таки его увидишь счастливым. Вот почему так?  Почему есть люди с нескончаемым запасом радости, типа девочек(все же, как они там? живы?), есть люди с очень переменчивым настроением (вроде Сони). А есть как Гриша, вечно с каменным лицом, на котором лишь иногда проскальзывает улыбка?

Перед тем как лечь, я снова вспомнил люк. Но уже без ужаса. Теперь это был не символ опасности, а символ пути. Я знал, куда он ведёт. Знал, что за ним что то существует. Да это еще и питает наш свет. И этого было достаточно.

Мы всё ещё под землёй. Мы всё ещё зависим от воды, света и друг от друга. Мы всё ещё не знаем, что наверху. Но сегодня это перестало быть приговором. Теперь думая об этом, ты понимаешь - 'Прошло всего 2 дня, а мы уже неразлей вода(ха-ха-ха)'

Сейчас я лежу и чувствую, как сон медленно накрывает. Такой сон, когда не падаешь в пустоту, а просто постепенно начинаешь дремать, а дальше уже видишь сны.

Если честно, я не знаю, что будет дальше. Но впервые за всё это время мне не страшно засыпать.

Запись на сегодня заканчиваю. Свет сейчас выключат.

А что все таки за первым люком?