солнышко

ты уедешь последним поездом.
в мертвом городе, болью дышащем,
не устану я ждать. я дочиста
твою память сотру и вылижу
тонких ранок по телу решеточки.
с головы белокурой капельки.
обещал вернуться, но точно ли?
обещал вернуться, но надо ли?
и запляшут дожди отрывисто,
и под кожей зубами заклацают
лабиринты апрельского висмута.
запотеют ладошки грязные.
сероглазый комочек отчаяния
у меня в рукаве упрятался.
оторви его. оторви меня
от паршивого чувства жалости.
я услышу и сквозь наушники,
и сквозь шелесты пересмешников:
меж вагонов скрипящих, душащих,
рвется марево безмятежности.
ты уехал, а здесь оставшимся
дальше землю жевать и брякаться:
витьеватой дорогой к башенке,
да вагон за вагоном в карцеры.
вслед умчалась за твоим поездом
пыль закатная, грязь весенняя.
в этом городе, ложью созданном,
мы ведь оба неполноценные.
я стою на перроне, как вкопанный,
и гудят поезда суетливые,
и закатное солнце по горлу
моему свои пишет эпиграфы.
мое самое светлое солнышко.
все отдал бы тебе, да нечего.
ведь я выпит почти до донышка
и душа моя изувечена.
не жалей меня. больно плакаться.
не один я такой израненный.
не свети своим белым платьицем
перед преданными глазами и
не сшивай это жуткое марево,
что ожогами кожу красило.
из решеточек ранок тканевых
тянет личико безобразное
обнажить свои ямочки глупые.
не жалей меня, переболевшего.
тебя выбросят, словно куколку,
в бесконечных иллюзий скрежеты,
и вовек ты не оклемаешься,
как вовек я писать не закончу.
коль узнаешь, не испугаешься,
что я еду в твоих вагончиках,
весь узорами исполосованный.
тру платочками кровь засохшую.
обогрей меня, солнышко, волнами,
и разбей меня, солнышко, крошевом.

ты уедешь последним поездом
вон из города с черной башенкой.
зашагают твои апостолы
вдоль по улочке разукрашенной.
подгибая коленочки тонкие
рухну камушком возле стеночки.
я обглодан почти до косточки

и душа моя

изувечена.