8 глава

— Господин Гуверра? Что вы здесь делаете? — спросила Аннабель.

Он повернулся к ней — и замер, увидев, как она стоит в дверях, вцепившись пальцами в косяк так, что костяшки побелели. В её глазах был не просто страх, а та глубокая, почти застывшая тревога, которая появляется, когда слишком долго ждёшь, что вот-вот случится что-то непоправимое.

— Я всё знаю, — сказал Гуверра, и голос его прозвучал чуть хрипло, будто слова царапали горло. — Я знаю, что это ты написала мне письмо.

Аннабель сглотнула — этот тихий, почти неслышный звук прозвучал в комнате оглушительно громко — и закрыла дверь. Щёлкнул замок, короткий и резкий, как выстрел.

— Откуда? — прошептала она, и в этом шёпоте было столько напряжения, что казалось, ещё секунда — и она рассыплется на части.

— Я узнал почерк. Это ты позвала меня сюда?

— Да, — выдохнула она, и плечи её чуть опустились, будто с них сняли тяжёлый груз, который она носила слишком долго. — Я хотела, чтобы правда всплыла наружу.

— Расскажи мне всё, — попросил Гуверра уже не как детектив, а как человек, который видит, как тяжело ей держать эту правду внутри.

— Хорошо, — кивнула Аннабель, и на секунду в её взгляде мелькнуло что-то вроде облегчения — от того, что наконец можно не молчать. И она рассказала. Её голос то срывался на шёпот, то становился неожиданно твёрдым, будто она сама удивлялась, что способна произносить эти слова вслух.

Детектив не выглядел шокированным — не потому, что давно подозревал родителей, а потому, что старался держаться ровно, чтобы не напугать девочку ещё сильнее. Но в его глазах читалось напряжение: он сжимал и разжимал пальцы, будто пытался удержать себя от того, чтобы не схватить её за плечи и не увести отсюда прямо сейчас.

— Ладно, с этим всё ясно, — наконец тихо произнёс он, когда Аннабель замолчала, уставившись в одну точку, будто боялась, что, если посмотрит на него, слёзы всё-таки прорвутся наружу. — Но что произошло с садовником, с мистером Доуном?

— Отец расправился и с ним, — прошептала Аннабель, и её голос дрогнул на слове «расправился», как будто само это слово было острым и резало язык. — Стёр его с лица земли.

— В агентстве, где работал мистер Доун, нет его документов, ничего. Полагаю, Эрнест за собой подчистил? — сказал детектив, и в его тоне впервые проскользнула злость — холодная, сдержанная, но оттого ещё более ощутимая.

— Именно, — кивнула Аннабель и тихо всхлипнула, тут же прикусив губу, будто ругая себя за эту слабость.

— Но ты ведь понимаешь, что нам нужны доказательства? Полиции нужны доказательства, — Гуверра чуть подался вперёд, и кресло под ним тихо скрипнуло, будто тоже напряжённо ждало ответа. Он старался говорить ровно, без нажима, но в голосе всё равно проскальзывала эта горькая, колючая необходимость: не верить на слово, даже когда каждое слово режет по живому.

— Понимаю, — Аннабель опустила взгляд на свои сцепленные пальцы, будто изучала их, чтобы не смотреть на детектива. Её плечи чуть вздрагивали, но она упрямо держала спину прямой, как будто если позволит себе сгорбиться, то вся собранная смелость тут же рассыплётся.

Она потянулась к альбому, пальцы её скользнули по потрёпанному корешку, как по надёжному, хоть и хрупкому щиту.

— Доказательства здесь, — сказала она, постучав по обложке коротким, решительным движением. — В моих рисунках. В надписях. В том, как я рисовала его тень. Она всегда была слишком большой, слишком неправильной.

— Доказательства должны быть весомее рисунков, — произнёс он не жёстко, а с той особенной, вымученной усталостью, которая появляется, когда ты знаешь, что делаешь больно, но иначе нельзя. Он не хотел обесценить её труд, не хотел заставить её снова почувствовать себя «просто фантазирующей девочкой», но и лгать, обещая, что полиции хватит альбома, он не мог. — Рисунки — это голос, Аннабель. Это правда, которую ты пыталась сохранить. Но суд не слушает голоса. Суд слушает факты: документы, следы, отпечатки, бумаги. Им нужно то, что можно потрогать, положить в папку, заверить печатью.

Аннабель на секунду закусила губу, и в этом движении было столько детского, отчаянного желания удержать хоть что-то своё, что Гуверре стало физически тяжело продолжать. Её пальцы крепче сжали потрёпанный край альбома, словно он был единственным, что ещё не могло у неё отобрать это холодное, равнодушное «нужно больше».

— А сам добуду доказательства, — сказал он, поправляя манжету и застёгивая верхнюю пуговицу пиджака — не для элегантности, а чтобы собраться, надеть ту самую броню, в которой он мог смотреть Эрнесту в глаза и не отводить взгляд. — К Эрнесту. Скажу, что у меня появились новые вопросы. И он ответит.

Он достал из внутреннего кармана небольшой, аккуратный диктофон — маленький, почти игрушечный, но с надёжной лентой и чувствительным микрофоном. Повертел его в пальцах, проверяя, крутится ли катушка, потом щёлкнул тумблером. Тихий, ровный гул — запись шла.

— Ты будешь в безопасности, — пообещал он, и это прозвучало не как утешение, а как клятва. — Ты останешься здесь, в этой комнате. Если кто-то войдёт — ты просто сидишь и рисуешь. Это твоя защита. Твоя броня.

Аннабель снова кивнула, и на этот раз в её кивке было не столько согласие, сколько попытка поверить: если она будет сидеть и водить карандашом по бумаге, ничего плохого не случится.

Эрнест Говард принял Гуверру в своём кабинете — в том самом, где дубовые панели будто поглощали любой звук, а тяжёлые шторы отрезали комнату от остального мира. Здесь всегда было чуть темнее, чем в других частях дома, и воздух пах воском, табаком и чем-то ещё, едва уловимым, но неприятным — будто за полированным деревом пряталась сырость.

— Вы снова здесь, господин Гуверра, — произнёс Эрнест, не поднимаясь из-за стола. Он сидел прямо, как на портрете, и его поза была безупречна: локти чуть расставлены, пальцы переплетены, взгляд спокойный и чуть снисходительный. — Признаться, я надеялся, что вы уже закрыли это дело. Пропавшие дети… они редко возвращаются.

— Дело не закрывается, пока не найдены все факты, — спокойно ответил Гуверра, не садясь, хотя Эрнест лёгким движением головы указал на кресло напротив. Стоя он чувствовал себя чуть свободнее, да и диктофон в кармане пиджака лежал удобнее, если не сгибаться. — А факты, господин Говард, имеют свойство накапливаться.

Эрнест чуть приподнял бровь — единственная эмоция, которую он позволил себе показать.

— О каких фактах речь?

Гуверра сделал паузу ровно на столько, чтобы тишина между ними стала ощутимой, почти тяжёлой.

— Например, о том, что в порошке, который нашли в подвале, есть следы крови. Совсем немного. Но достаточно, чтобы лаборатория не сомневалась.

Лицо Эрнеста не дрогнуло, но в его глазах на долю секунды мелькнуло что-то холодное и острое — как лезвие, которое вытащили из ножен и тут же спрятали обратно.

— Подвал, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — В этом доме много помещений, господин детектив. И многие из них давно не используются. Там скапливается пыль, грязь… всякое.

— Да, — так же спокойно согласился Гуверра. — И пыль, и грязь. Но не опиаты. И не кровь.

Эрнест медленно расцепил пальцы и положил ладони на стол, ровно, как будто выравнивал невидимые бумаги.

— Вы намекаете на что-то конкретное, или это просто… театральность?

— Я не намекаю, — мягко, но жёстко произнёс Гуверра, чуть наклоняя голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, что стояло за ними. — Я спрашиваю напрямую. Что происходило в том подвале? И почему вы так старательно делали вид, что его не существует?

Эрнест откинулся на спинку кресла, и теперь в его позе появилось что-то хищное, едва заметное: расслабленность, которая была лишь маской.

— Вы переходите границы, детектив.

— Возможно, — не стал спорить Гуверра. — Но иногда, чтобы найти правду, приходится ступать туда, где границы размыты.

В кармане пиджака тихо гудел диктофон, аккуратно, бесстрастно собирая каждое слово, каждый вздох, каждый скрип кресла. И в этом тихом, незаметном звуке была своя сила: он не позволял Эрнесту просто отмахнуться, не позволял превратить всё в вежливый спор. Каждое слово теперь имело вес, потому что оно было зафиксировано.

— Знаете, что ещё любопытно? — продолжил Гуверра, будто и не слышал предупреждения. — Садовник. Мистер Доун. Его нет ни в одном реестре. Ни в агентствах, ни в списках работников. Как будто его никогда не существовало.

На этот раз Эрнест не смог скрыть лёгкого напряжения: его пальцы чуть дрогнули, прежде чем снова лечь ровно на столешницу.

— Доун был временным работником. Сезонным. Такие люди часто не попадают в реестры.

— Сезонным, — повторил Гуверра, и в этом повторении не было согласия, а было холодное, внимательное изучение. — И всё же… странно, что даже следов не осталось. Как будто кто-то очень постарался их стереть.

Эрнест резко подался вперёд, и в этот момент он впервые перестал быть безупречным джентльменом — в нём проступила сталь, холодная и безжалостная.

— Довольно, — отрезал он, и голос его звучал теперь не как вежливый отказ, а как приказ. — Вы пришли задавать вопросы, детектив, но не забывайте, что вы находитесь в моём доме. И я не обязан терпеть этот… допрос.

— Нет, не обязаны, — спокойно согласился Гуверра, наконец опускаясь в кресло — но не потому, что сдался, а потому, что теперь ему было удобнее смотреть Эрнесту прямо в глаза, не задирая голову. — Но вы будете отвечать. Потому что у меня есть не только вопросы. У меня есть направление. И я дойду до конца. Даже если придётся разобрать этот дом по кирпичу.

Тишина, повисшая после этих слов, была густой, почти осязаемой. Эрнест смотрел на Гуверру долго, будто пытался разглядеть в нём что-то, что объяснило бы, почему этот человек не отступает. А Гуверра смотрел в ответ — и в его взгляде не было вызова, только спокойная, упрямая решимость.

— Признавайтесь, это вы убили Дию?..вы убили свою дочь?

Эрнест не дёрнулся. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он просто медленно, с той самой безупречной выверенностью, которой гордился, опустил взгляд на сцепленные пальцы, будто изучал узор переплетённых вен, и только потом снова поднял глаза — холодные, спокойные, непроницаемые.

— Вы переходите все границы, детектив, — произнёс он ровно, но в этой ровности теперь звенела сталь. — Обвинять человека в убийстве в его собственном доме — это не расследование. Это оскорбление.

Гуверра даже не моргнул. Он не стал извиняться, не стал сглаживать углы. Вместо этого он чуть наклонился вперёд — ровно настолько, чтобы между ними исчезло пространство вежливой дистанции, и голос его прозвучал тихо, почти шёпотом, но от этого стал только тяжелее:

— Это не обвинение. Это вопрос. Прямой. Без уловок. Вы убили свою дочь?

В комнате стало так тихо, что слышно было, как в кармане Гуверры чуть слышно щёлкает механизм диктофона — этот тихий, бесстрастный звук будто отсчитывал секунды, не давая никому из них спрятаться за словами.

Эрнест чуть прищурился, и в этом движении проскользнуло что-то хищное, почти довольное — будто он наконец увидел в Гуверре достойного противника, а не надоедливого чиновника.

— Дия пропала, — спокойно, с расстановкой произнёс он, словно диктовал официальное заявление для газеты. — Мы с супругой пережили это горе. Мы оплакивали её. И я не позволю превращать нашу скорбь в дешёвый спектакль.

— Горе, — повторил Гуверра, и это слово в его устах прозвучало не как сочувствие, а как приговор. — Да. Только вот горе бывает разным. Одно — когда ты не знаешь, где твой ребёнок. Другое — когда ты сам сделал так, чтобы его никто не нашёл.

На этот раз Эрнест не смог удержать маску. Его пальцы, до этого лежавшие спокойно, вдруг сжались в кулаки, но он тут же заставил себя разжать их, будто стыдясь этой вспышки.

— У вас нет доказательств, — процедил он, и теперь в его голосе не было ни льда, ни вежливости — только жёсткая, сухая уверенность человека, который привык, что его слово — закон.

— Пока нет, — спокойно признал Гуверра. И в этом «пока» было больше угрозы, чем в любом крике. — Но я их найду. Я найду то, что вы спрятали в подвале. Я найду, куда делся Доун. И я найду причину, по которой маленькая девочка, которая боялась даже тени собственного отца, пыталась сбежать.

Эрнест резко поднялся, и этот резкий, почти нервный жест выдал его сильнее любых слов. Он обошёл стол, встал напротив Гуверры, нависая над ним, пытаясь вернуть себе высоту, силу, контроль.

— Вы забываетесь, детектив.

— Нет, — так же спокойно ответил Гуверра, не поднимаясь, не отводя взгляда, не сдавая позиции ни на миллиметр. — Я как раз очень хорошо помню. Помню, что в отчёте лаборатории чёрным по белому написано: в порошке — кровь. И что никто, кроме вас, не мог этого устроить.

Эрнест сделал шаг вперёд, и на секунду показалось, что он сейчас ударит — или хотя бы схватит Гуверру за лацкан, чтобы вытолкать из дома. Но он остановился.Потому что увидел что-то в глазах детектива — не страх, не сомнения, а ту самую упрямую, холодную решимость, которую нельзя сломать ни угрозами, ни деньгами, ни связями.

Он резко выдохнул, будто сбрасывая с себя эту вспышку ярости, и снова надел маску безупречного джентльмена — но теперь она сидела на нём чуть криво, как плохо подогнанный костюм.

— Если у вас есть какие-то материалы, предъявляйте их официально, — холодно бросил он. — Через прокуратуру. Через суд. А устраивать здесь цирк с допросами я не позволю.

— Официально, — кивнул Гуверра, наконец поднимаясь. Он не торопился, не делал резких движений — он просто давал Эрнесту почувствовать, что не боится его, не бежит, не прячется. — Обязательно. Но сначала я соберу всё, что нужно. Каждую мелочь. Каждый след.

Он сделал шаг к двери, но остановился, будто вспомнив что-то важное, и снова посмотрел на Эрнеста — прямо, без злорадства, без торжества, просто как человек, который видит насквозь.

— Знаете, что самое страшное в таких делах, господин Говард? Не само преступление. Страшно, когда те, кто должен был защищать, становятся опаснее любой угрозы. Когда дом, который должен быть крепостью, становится ловушкой. И когда ребёнок понимает это слишком рано.

Эрнест побледнел. Не от страха, а от того, что эти слова попали точно в цель — туда, куда он не позволял никому заглядывать.

— Довольно, — снова повторил он, но теперь в этом слове не было силы, только усталость и раздражение.

— Да, — тихо согласился Гуверра. — На сегодня довольно.

Он повернулся и вышел, не оглядываясь, не хлопая дверью, просто шагнул в коридор, где воздух был чуть свежее, где не пахло воском и ложью. В кармане тихо гудел диктофон, докручивая ленту, собирая этот разговор, эту тишину, этот холодный, тяжёлый взгляд.

А когда дверь кабинета закрылась за ним, Гуверра на секунду прислонился к стене, прикрыл глаза и глубоко вдохнул, позволяя себе всего на мгновение сбросить эту броню спокойствия. Сердце колотилось где-то в горле, но не от страха — от напряжения, от понимания, что он только что провёл черту. И теперь Эрнест знал: его больше не остановить.

Теперь оставалось только одно — вернуться к Аннабель. Убедиться, что она в безопасности. И начать собирать те самые доказательства, которые заставят даже такой безупречный фасад, как особняк Говардов, рухнуть.