4 глава

Мануэла позвонила в агентство на следующий день, при Гуверре, в гостиной. Разговор был коротким, деловым, почти холодным, и всё же детектив заметил, как она чуть побледнела, когда на том конце повисла пауза.

— Как — потерялись? — переспросила Мануэла ровным, но чуть слишком звонким голосом. — Все документы?

Гуверра сидел в кресле напротив, делая вид, что просматривает свою записную книжку, но каждое слово доносилось до него с кристальной чёткостью.

— Да, я понимаю. Переезд архива. Конечно. Спасибо, что сообщили.

Она опустила трубку на рычаг с той аккуратностью, с какой кладут на место дорогую вещь, которая только что рассыпалась на осколки. Потом медленно повернулась к Гуверре, и в её взгляде, обычно безупречно холодном, мелькнуло что‑то новое — не страх, не злость, а скорее горькая догадка: кто‑то опередил их на несколько шагов.

— Документы утеряны, — произнесла она тихо, будто пробуя эти слова на вес. — При переезде архива. Все.

Гуверра медленно закрыл записную книжку и посмотрел на неё, не пытаясь скрыть того, что эта новость его не удивила.

— Все? — переспросил он, и в этом единственном слове прозвучало всё: и констатация, и горькое подтверждение того, что он и так знал.

— Все, — подтвердила Мануэла. — Анкета, копия паспорта, контракт, рекомендации. Всё. Как будто этого человека никогда не существовал.

Гуверра помолчал, давая ей время переварить эту новость, а себе — сложить ещё один кусочек в головоломку, которая с каждым днём становилась всё мрачнее.

— Госпожа Говард, — наконец произнёс он спокойно, без давления, но с той тихой твёрдостью, которая не оставляла места для вежливых отговорок. — Люди не исчезают бесследно. Трое из них — нет. Документы не теряются сами по себе. Кто‑то их убрал.

Мануэла чуть сжала пальцы на подлокотнике кресла.

— Вы думаете, я не понимаю этого? — тихо спросила она, и впервые в её голосе прозвучало не раздражение, не холод, а усталость человека, который наконец позволил себе увидеть то, что раньше старательно не замечал.

Эрнест в этот момент вошёл в гостиную и сразу почувствовал, что воздух стал тяжелее. Он остановился на пороге, переводя взгляд с жены на детектива.

— Что случилось? — коротко спросил он.

— Документы Доуна утеряны, — ответил Гуверра, не дожидаясь, пока Мануэла подберёт слова. — При переезде архива агентства.

Эрнест замер на секунду, потом медленно прошёл к камину и встал спиной к ним, будто ему нужно было опереться на что‑то, пусть даже на холодный камень.

— Удобно, — произнёс он глухо, и в этом единственном слове прозвучало всё: и горечь, и подозрение, и какая‑то мрачная покорность человека, который слишком долго жил рядом с тайной и давно перестал верить в совпадения.

Гуверра поднялся, подошёл к окну и посмотрел на сад, где дорожки уже тонули в утреннем тумане. «Садовник, который видел всё, исчез. Документы на него исчезли. Дневник вернули без страниц. Записки подбрасывают, как крошки на тропинке. Кто‑то ведёт меня за руку, шаг за шагом, и при этом заметает следы за собой».

Он повернулся к Говардам.

— Я задам вам прямой вопрос, и прошу ответить так же прямо. Когда Доун ушёл, кто‑нибудь проверял его комнату? Собирал ли кто‑то его вещи? Или он всё забрал сам?

Эрнест и Мануэла переглянулись. Это был быстрый, почти незаметный взгляд, но Гуверра уловил в нём то, что искал: не сговор, не тайное согласие, а растерянность двух людей, которые вдруг поняли, что никогда не задавали себе этого вопроса.

— Я не помню, — медленно произнёс Эрнест. — Мне казалось, что он забрал всё. Он ушел тихо, без лишних слов. Я не проверял.

— Я тоже, — тихо добавила Мануэла, и в её голосе прозвучала та самая горькая нотка, которая появляется, когда человек осознаёт, что упустил что‑то важное много лет назад.

Гуверра кивнул, будто именно этого ответа и ждал.

— Тогда я хотел бы осмотреть его комнату. Если она ещё не занята.

— Занята, — сказал Эрнест. — Там живёт новый садовник. Эрнандес.

— Тем более, — спокойно ответил Гуверра. — Мне нужно поговорить с ним. И осмотреть комнату.

Эрнест нахмурился, но не стал возражать. Может быть, потому что уже понимал: возражать поздно. Колесо закрутилось, и остановить его мог только тот, кто его запустил.

Комната садовника была маленькой, тесной, с низким скошенным потолком — будто дом неохотно отдавал это пространство людям, оставляя его для теней и паутины. Гуверра вошёл первым, Эрнандес остался в дверях, неловко переминаясь с ноги на ногу, будто чувствовал себя виноватым за то, что занял чужое место.

— Простите, что тревожу, — тихо бросил Гуверра, не оборачиваясь. — Мне нужно только осмотреться.

Эрнандес кивнул, не поднимая глаз:
— Я ничего не трогал. Ну, почти. Только кровать поставил да пару ящиков прибрал, чтоб не падали.

Гуверра медленно обошёл комнату, не спеша, как человек, который знает: самое важное прячется не в очевидных местах, а там, куда взгляд падает в последний момент. Он проверил ящики комода — в них лежали простые вещи: сменная рубашка, пара грубых перчаток, жестяная коробочка с пуговицами. На полке — старый альманах, потрёпанный томик стихов, банка с мазями от мозолей. Ничего, что могло бы связать Доуна с исчезновением Дии.

Он опустился на корточки у кровати, провёл рукой по половицам под ней — пыль лежала ровным слоем, без следов поспешных поисков. Потом приподнял матрас: под ним ничего, кроме клочков соломы и старого гвоздя. В щели между досками пола он просунул лезвие ножа — вытащил только труху и сухую хвою.

На стене висела полка с жестяными баночками для семян. Гуверра снял каждую, встряхнул, заглянул внутрь: сухие корешки, шелуха, гранулы удобрения. Ни писем, ни записок, ни даже случайно забытого клочка бумаги с почерком Доуна.

— Ничего, — наконец тихо произнёс он, скорее себе, чем Эрнандесу.

Садовник чуть поёжился, будто ему было неловко стоять тут и смотреть, как чужой человек выворачивает наизнанку его временное жилище.

— Может, он всё с собой забрал, — неуверенно предположил Эрнандес. — Или… может, тут и не было ничего.

Гуверра не ответил. Он подошёл к окну, отодвинул занавеску, посмотрел на двор. И вдруг его взгляд зацепился за щель в подоконнике — узкую, почти незаметную, будто кто‑то специально выдолбил её, чтобы прятать мелкие вещи.

Детектив достал тонкий металлический щуп из кармана, аккуратно провёл им по щели. Ничего не зацепилось. Он присел, пригляделся: внутри темнело что‑то тонкое, похожее на обрывок нитки. Гуверра подцепил его пинцетом и вытянул — это оказался крошечный клочок бумаги, сложенный вчетверо так плотно, что он почти сливался с деревом.

Сердце на секунду сжалось, но, развернув его, Гуверра лишь едва заметно нахмурился. На клочке не было ни слов, ни букв — только несколько небрежных штрихов, похожих на набросок какой‑то схемы, и цифра «17».

— Что это? — тихо спросил Эрнандес, подходя ближе и заглядывая через плечо детектива.

— Не знаю, — честно ответил Гуверра, убирая клочок в пакетик. — Но это не мусор.

Он ещё раз окинул комнату взглядом, запоминая каждую деталь: скол на дверце шкафа, царапину на полу, неровно прибитую полку. И понял: здесь действительно ничего не было. Не потому, что Доун ничего не оставил, а потому, что кто‑то очень тщательно всё убрал.

Когда они вышли, Эрнандес тихо прикрыл дверь.

— Если хотите, я могу поспрашивать у других работников, — предложил он. — Может, кто‑то что‑то видел. Или слышал.

Гуверра кивнул, благодарный за эту простую, искреннюю готовность помочь.

— Спасибо. Это было бы полезно.

Вернувшись в свою комнату, Гуверра положил клочок со схемой и цифрой «17». И тут его взгляд упал на дневник Дии. Он открыл его наугад, на ту страницу, где она писала про котёнка у ворот. И внезапно заметил: в углу страницы, почти у самого сгиба, темнела крошечная пометка — те же самые штрихи, что и на клочке из подоконника. А внизу, едва заметным, детским почерком, была выведена цифра… «17».

Гуверра замер, чувствуя, как в груди снова разгорается тот самый холодный азарт — не от находки, а от понимания, что он наконец коснулся чего‑то настоящего.

                             ***
Гуверра напряжённо смотрел на доску, которую соорудил из фанеры и кнопок на стене своей комнаты. В центре — фотография Дии. Светловолосая, кареглазая, с веснушками и чуть застенчивой улыбкой. Вокруг — нитки, фотографии, вырезки, записи из его книжки. Всё это переплеталось в паутину, которая с каждым днём становилась всё гуще и запутаннее.

Он откинулся на спинку стула, потёр переносицу и начал раскладывать по полочкам.

Родители. Первые и самые очевидные подозреваемые. Мотивов — два, и оба скверных. Первый: Аннабель сказала, что они хотели выдать Дию за богача. Девочка была для них сделкой — и когда она отказалась подчиниться, сбежала, это могло стать поводом наказать непокорную. Не обязательно убить — достаточно запереть, спрятать, избавиться от проблемы. Второй мотив: Дия не похожа на семью. Светлая, карие глаза, мягкие черты — на фоне рыжеволосых, голубоглазых Говардов она выглядела чужой. Возможно, удочерена. Возможно, рождена от любовника. И если Эрнест узнал… Гуверра закрыл глаза, представляя, как холодный, расчётливый мужчина, привыкший контролировать всё, узнаёт, что воспитывал чужого ребёнка. Это не обязательно заканчивается убийством. Иногда заканчивается равнодушием, которое страшнее. Результаты ДНК ещё не пришли, и этот вариант нельзя было ни подтвердить, ни убрать.

Садовник Доун. Пропал, будто его стёрли. Ни контактов, ни документов, ни следа. А учитывая цифру «17», которая появилась и в его комнате, и в дневнике Дии, — случайностью это быть не могло. Он видел Дию в ту ночь. Видел, как кто‑то шёл за ней. Потом ушёл, и все записи о нём исчезли. Либо он знал слишком много и его заставили молчать. Либо он сам причастен и бежал, пока мог. Но зачем тогда оставил клочок со схемой и цифрой в подоконнике? Зачем Дия рисовала те же штрихи в своём дневнике? Связь между ними была, и она была не случайной.

Богатый жених. Имени у него пока не было. Тот самый, за кого Говарды хотели выдать Дию. Если он знал, что девочка собирается сбежать, мог ли он перехватить её у ворот? У него были деньги, влияние, связи — всё, чтобы заставить полицию закрыть глаза, а свидетелей — забыть. Но Гуверра пока даже не знал, существует ли он на самом деле или это лишь детские домыслы Аннабель, которая могла неправильно понять обрывок взрослого разговора.

«И» — автор писем Дии. Неизвестный. Не понятно, мужчина или женщина. Друг или враг. Аннабель сказала, что Дия была счастлива, когда говорила об этом человеке. Белые конверты, красивый почерк, отсутствие адреса. Кто‑то, кто хотел остаться в тени, но при этом стремился показать Дии, что видит её, замечает, относится к ней с почти болезненным вниманием. Преступник, который втирается в доверие? Или единственный человек, который действительно хотел ей помочь?

Гуверра встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. За стеклом сад тонул в предзакатном тумане, и дорожка, ведущая к старой мельнице, едва угадывалась в этой серой мгле.

А что, если Дия вообще жива? Что, если тринадцатилетняя девочка, которая плакала по ночам и не хотела быть «сделкой», смогла сбежать? Ушла так далеко, что её невозможно найти. Сменила имя, начала новую жизнь. И все эти годы семья либо искала её для виду, либо радовалась, что неудобная деталь сама исчезла.

Но если она жива, то кто пишет ему письма? Кто подбрасывает записки? Кто вернул дневник без страниц? И кто‑то же вырвал эти страницы — зачем, если девочка просто сбежала?

Голова пухла от мыслей. Каждая версия тянула за собой новую, та — ещё одну, и все они сплетались в один тугой, неподатливый узел, который никак не хотел распутываться.

Гуверра снова сел за стол, взял маркер и начал выписывать на доску то, что знал точно:

— Факты, — пробормотал он себе под нос. — Только факты.

Что точно известно:

1. Дия исчезла ночью, примерно в три часа. Аннабель прибежала к родителям с криком.
Дия собирала вещи. Она хотела уйти. Это подтверждает и Аннабель, и показания Доуна.

2. Дия собирала вещи. Она хотела уйти. Это подтверждает и Аннабель, и показания Доуна.

3. Доун видел, как кто‑то шёл за Дией. Потом обернулся — никого.

4. Документы Доуна уничтожены. Сам он недосягаем.

5. Дневник Дии украден, страницы вырваны, дневник возвращён.

6. Записки с тем же почерком подбрасываются мне. Кто‑то ведёт меня.

7. Цифра «17» и схема — связь между Дией и Доуном.

8. Дия не похожа на семью. ДНК не готово.

9.Порошок в подвале — на экспертизе.

10. Подвал был открыт, хотя Эрнест утверждает, что запирает его.

Гуверра отступил на шаг, окинул доску взглядом. Десять фактов, и ни один из них не складывался в законченную картину. Каждый тянул в свою сторону, как нити разорванной паутины, и детектив чувствовал, что если потянуть за одну из них чуть сильнее, вся конструкция либо распутается, либо рухнет.

Он потушил сигару, которую даже не помнил, как раскурил, и тихо произнёс, глядя на фотографию Дии:

— Я найду тебя. Живую или мёртвую. Но я найду.

Гуверра забрал конверт из рук лаборанта, не разрывая его сразу — держал в пальцах, как держат вещь, которая вот-вот изменит всё. Он вышел из узкой, пахнущей спиртом и пылью комнаты, спустился по лестнице, прошёл через пустой вестибюль, где эхо его шагов звучало слишком громко, и только на улице, у глухой стены переулка, где ветер не доставал, надорвал край.

Строчки бежали перед глазами, складываясь в сухие, безжалостные цифры. Он читал медленно, будто боялся, что если поспешит, то смысл ускользнёт. Но смысл был однозначен.

— Так… Эрнест Говард является отцом. Или на 99,9 процентов, — тихо повторил он вслух, словно проверяя, как эти слова звучат вне лабораторного отчёта.

Гуверра кивнул, будто соглашаясь не с бумагой, а с каким‑то внутренним голосом, который столько времени подсказывал ему: ищи не в чужом, ищи в своём.

Версия о подмене, о любовнике, о приёмной дочери — рухнула. Не с треском, а тихо, как осыпается сухая штукатурка: без драмы, но окончательно. Дия была родной дочерью Эрнеста. Её непохожесть на семью — не следствие чужой крови, а просто случайность природы, каприз генов, который в этом доме, видимо, воспринимали как ошибку.

Он сложил лист, убрал его в папку, туда же, где лежали клочок со схемой, записка про подвал и фото Дии. Потом достал записную книжку и на чистой странице вывел: «ДНК: Эрнест — отец (99,9 %). Версия об удочерении/любовнике — отклонена». Ниже, чуть мельче, добавил: «Значит, мотив — не в происхождении. Значит, причина в другом».

Гуверра стоял у стойки, сжимая в пальцах второй конверт — тот, что с результатами по порошку. Лаборант, невысокий мужчина в застёгнутом до горла халате, смотрел на него с той усталой внимательностью, которую вырабатывают люди, привыкшие сообщать новости, после которых мир у собеседников немного сдвигается с оси.

— Это наркотик, — повторил лаборант, будто хотел, чтобы слово прозвучало не как диагноз, а как приговор. — Точнее, смесь. Основа — опиаты, но с примесями. Не аптечный состав. Скорее кустарное производство. И… ещё кое‑что. В нём есть следы крови. Совсем немного, но есть.

Гуверра не дёрнулся, не побледнел, не выругался. Он просто на секунду замер, будто давая этим словам занять своё место в общей картине — то самое место, которое до этого пустовало.

— Крови, — тихо повторил он. — Чьей?

Лаборант чуть пожал плечами:

— Этого не определить. Слишком мало. Но сам факт…

Детектив медленно кивнул. Теперь отвратительный запах подвала обрёл смысл. И открытая дверь. И то, как Эрнест говорил о подвале, будто там не было ничего, кроме хлама.

— Спасибо, — коротко бросил он, убирая отчёт в папку, поверх ДНК‑результатов. Теперь эти два документа лежали рядом: один доказывал, что Дия была родной дочерью, второй намекал, что в доме творились вещи, которые никто не хотел показывать.Гуверра шёл обратно к особняку, и каждый шаг отдавался в груди холодной, собранной яростью — не на людей, а на ту паутину лжи, которую кто‑то старательно ткал в этих стенах.

Перед тем как войти, Гуверра застыл у ворот и долго смотрел на мрачный особняк — словно пытался разглядеть сквозь камень и дерево то, что пряталось внутри. Дом будто врос в землю, тяжёлый, неподвижный, и даже ветер обходил его стороной, будто боялся потревожить хранящиеся в нём тайны.

— Что же скрывают стены этого дома? — тихо пробормотал он себе под нос, и фраза прозвучала не как риторический вопрос, а как обещание: он докопается до истины, даже если придётся разобрать эти стены по кирпичу.

И тут он заметил её — Аннабель. Она сидела на подоконнике второго этажа, подтянув колени к груди, и смотрела куда‑то вдаль, будто пыталась разглядеть за пределами сада что‑то, чего больше никто не видел. В её позе было что‑то беззащитное, детское, но в то же время — упорное, как у человека, который знает больше, чем говорит, и только ждёт подходящего момента, чтобы поделиться этим знанием.

Гуверра чуть приподнял руку, словно хотел окликнуть её, но тут же опустил. Не здесь. Не сейчас.