CHAPTER TWO. THE LAST GOODBYE.

"Some goodbyes are quiet because nobody knows they are the last."

Утро в Москве началось серым, тяжёлым и почти беззвучным, будто город после вчерашнего вечера тоже не хотел просыпаться до конца: мокрый снег медленно падал на голые ветви деревьев, цеплялся за крыши припаркованных машин, таял на старых металлических перилах и превращался в тонкую грязную воду на асфальте, а редкие фонари всё ещё горели во дворе, хотя небо уже начинало светлеть. Чёрный Mercedes стоял возле подъезда, двигатель работал на холостом ходу, внутри было тепло, пахло кожей и кофе, который Мирослава так и не притронулась выпить, а она сама уже несколько минут сидела на заднем сиденье, положив телефон рядом с собой и глядя на третий этаж. В одном из окон горел свет. Она знала, что родители уже проснулись. Знала, где именно сейчас стоит мама, скорее всего, что она делает, какой шкаф откроет первым, где лежат чашки и в какой момент отец выйдет на кухню. Всё здесь было настолько знакомым, что от этого становилось почти физически больно. Вчерашний разговор не закончился у неё в голове даже после того, как она вышла из квартиры и несколько часов сидела на качелях во дворе. Она снова и снова вспоминала взгляд матери, её голос, собственную резкость, молчание отца и те дорогие пакеты, которые так и остались стоять на кухонном столе нетронутыми. Мирослава понимала, что подарки были совершенно ни при чём. Она могла купить матери сумку за несколько тысяч долларов или привезти ей обычный шарф из аэропорта — это не изменило бы того, что Юля боялась за неё. Она боялась не денег. Не Воронцова как человека, о котором говорили в новостях и которого знали в деловых кругах. Она боялась того, что её дочь однажды перестала рассказывать ей правду, потому что поняла: некоторые вещи проще скрыть, чем объяснять. И, возможно, именно это ранило Мирославу сильнее всего. Она могла выдержать чужие взгляды, сплетни соседок, разговоры журналистов, намёки людей, которые видели её рядом с Воронцовым, могла выдержать даже его собственную власть и постоянное ощущение, что рядом с ним нельзя расслабляться. Но от родителей она почему-то всё ещё ждала совсем другого. Ей хотелось, чтобы отец посмотрел на неё и увидел не дорогую одежду, не автомобиль, не красную помаду и не фамилию Воронцова рядом с её именем, а ту самую девочку, которая когда-то возвращалась домой после тренировки с огромной спортивной сумкой, бросала её в прихожей и первым делом бежала на кухню. Возможно, именно поэтому она приехала снова, хотя прекрасно понимала, что разговор ничего не изменит. До аэропорта оставалось достаточно времени, документы были собраны, чемодан лежал в багажнике, маршрут был давно составлен, а самолёт не собирался ждать её из-за семейной драмы. Ей нужно было лететь в Нью-Йорк. Нужно было работать. Нужно было снова стать той Мирославой Вельской, которая всегда знает, куда идёт и зачем. Но перед этим она хотела хотя бы один раз сказать родителям, что сожалеет. Не объяснять. Не оправдываться. Просто извиниться за то, что вчера сорвалась. Мирослава медленно провела пальцами по краю телефона, затем подняла взгляд на окно и наконец открыла дверь автомобиля.

— Я ненадолго.

Водитель кивнул и ничего не ответил. Она вышла на холод, запахнула длинное пальто и несколько секунд постояла возле машины, прежде чем направиться к подъезду. Снег оседал на её светлых волосах, на плечах тёмного пальто, на ресницах, и Мирослава машинально убрала несколько влажных прядей за ухо. Она прошла мимо детской площадки и почти сразу увидела качели, на которых сидела прошлым вечером. Они выглядели ещё меньше, чем тогда. Ржавые цепи, облупившаяся краска, мокрое сиденье, лужа под ним. Она на секунду задержала взгляд, но не остановилась. Не сегодня. Она медленно вошла в подъезд, где всё ещё пахло сыростью, старой краской и нагретыми батареями, поднялась на третий этаж и остановилась перед знакомой дверью. На несколько секунд Мирослава просто смотрела на неё. В детстве она никогда не думала, что однажды будет бояться звонить сюда. Тогда эта дверь означала только одно — дом. Место, где можно было не думать о том, как ты выглядишь, сколько стоишь твои вещи, что говорят о тебе люди и насколько правильно ты ответила на последний вопрос. Здесь можно было ходить босиком, сидеть на кухне до полуночи, спорить с мамой из-за домашних заданий, слушать отца, который рассказывал что-нибудь совершенно неинтересное, но почему-то важное, и знать, что тебя всё равно будут ждать. Теперь же Мирослава несколько секунд не решалась нажать на звонок, словно за этой дверью находилась уже не её семья, а суд, на котором ей снова придётся доказывать собственную невиновность. Она всё-таки нажала. Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла Юля в домашней одежде, волосы были собраны на затылке, лицо выглядело уставшим, а взгляд — настороженным. Она не улыбнулась. Мирослава тоже не стала делать вид, что всё нормально. За матерью виднелась кухня, где горел тёплый жёлтый свет, и на столе всё ещё стояли вчерашние подарки. Коричневый пакет с дорогой кожаной сумкой и коробка с часами лежали ровно там же, где она оставила их вечером. Даже упаковочную ленту никто не тронул. Мирослава почувствовала странный укол внутри, но ничего не сказала и прошла в прихожую.

— Мам.

— Зачем ты приехала?

— Перед аэропортом хотела зайти.

Юля скрестила руки на груди.

— Я ненадолго, — продолжила Мирослава. — Просто хотела сказать... извини меня за вчера.

Мать несколько секунд смотрела на неё, потом отвела взгляд.

— Хорошо.

— Ты правда злишься?

— А ты как думаешь?

Мирослава опустила глаза.

— Я не хотела с вами так разговаривать.

— Но сказала.

— Да.

Юля вздохнула и прошла мимо неё на кухню. Мирослава осталась в прихожей, не зная, стоит ли идти следом. В конце концов, она всё-таки прошла дальше. На кухне было тепло, на плите стояла кастрюля, возле раковины лежало полотенце, а на столе — две чашки. Всё выглядело так обыкновенно, что Мирославе захотелось вернуться во времени хотя бы на один вечер, когда её самой большой проблемой было то, что она слишком поздно пришла после тренировки. Юля поставила чашку на стол и только потом снова посмотрела на дочь. Её взгляд медленно прошёлся по Мирославе сверху вниз: по светлым волосам, по лицу, по красной помаде, которая после перелёта и нескольких часов сна почти исчезла с губ, по белой рубашке, короткой тёмной юбке, сапогам, дорогим часам и тонкой чёрной кружевной лямке, которая снова выглядывала из-под ткани возле плеча. Юля резко протянула руку и поправила воротник рубашки, закрывая её.

— Мам, я сама.

— Ты можешь хотя бы дома выглядеть нормально?

Мирослава нахмурилась.

— Что именно тебе не нравится?

Юля посмотрела прямо ей в глаза.

— Твой образ буквально говорит, чем ты занимаешься.

В кухне стало тихо. Мирослава несколько секунд ничего не отвечала.

— Ты сейчас серьёзно?

— Да.

— То есть рубашка и помада теперь доказывают тебе, чем я занимаюсь?

— Не только рубашка.

— Тогда что ещё?

Юля указала взглядом на её одежду, затем на сумку, лежавшую возле двери.

— Всё, Мирослав. Вся ты сейчас. Твоя одежда, твои деньги, эта машина, твоя работа, то, как ты постоянно рядом с ним. Ты сама приходишь и даже не замечаешь, какое впечатление производишь.

Мирослава сжала губы.

— Я не могу каждый раз приходить к вам в старой толстовке, чтобы вы перестали думать обо мне плохо.

— Я не прошу тебя носить старую толстовку.

— Тогда чего ты хочешь?

Юля на секунду замолчала.

— Я хочу свою дочь.

Эта фраза прозвучала настолько просто, что Мирослава впервые за весь разговор не смогла сразу найти ответ. Она отвела взгляд и посмотрела на подарки.

— Я оставила их вчера.

— Я вижу.

— Вы даже не открыли.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не хочу брать то, что не могу принять.

— Это просто сумка.

— Для тебя — просто сумка.

— Для меня это подарок маме.

Юля закрыла глаза и тяжело выдохнула.

— Ты не понимаешь.

— Тогда объясни.

— Я не знаю, что происходит в твоей жизни, Мирослава. И это самое страшное. Я не знаю, где ты бываешь, с кем ты остаёшься после этих вечеров, почему ты можешь позволить себе вещи, которые раньше даже не могла себе представить, и почему рядом с тобой постоянно находится мужчина, который старше тебя настолько, что мне даже противно об этом думать.

Мирослава замерла.

— Я не сплю с ним.

Юля резко отвернулась.

— Я не говорила этого.

— Но подумала.

— А ты можешь меня за это обвинять?

— Да.

— Тогда обвиняй.

Мирослава замолчала. Из комнаты донёсся тихий звук шагов. Владимир появился в дверях, и разговор сразу стал тише. Он посмотрел на дочь, потом на Юлю и ничего не сказал. Мирослава знала этот взгляд. Отец всё понимал. Может быть, даже больше, чем мать. Просто он не хотел знать подробностей. Не хотел представлять, что именно происходило в жизни его дочери за пределами этой квартиры. Для него она всё ещё была маленькой Мирочкой, которая когда-то засыпала в машине после тренировок, держала в руках медали и верила, что однажды обязательно попадёт на Олимпиаду. И теперь перед ним стояла взрослая женщина, которая самостоятельно зарабатывала, путешествовала по миру и находилась рядом с людьми, до которых Владимиру самому было страшно даже приблизиться. Он смотрел на неё так, будто внутри него одновременно рушились две картины одного человека, и ни одну он не мог отпустить. Мирослава заметила, как отец сцепил пальцы, затем медленно разжал их. Он хотел что-то сказать, но промолчал. Юля тоже отвернулась к окну. Несколько секунд никто не двигался.

— Мне пора, — сказала Мирослава.

Юля не ответила.

— Я просто хотела извиниться.

— Я услышала.

Мирослава кивнула. Она не стала снова просить мать простить её. Не стала обнимать её. Не стала объяснять ещё раз. Просто взяла сумку и направилась к двери. Владимир вышел следом. В прихожей он остановил её одним коротким движением руки. Мирослава обернулась. Отец ничего не сказал. Он только подошёл ближе и осторожно обнял её. Не крепко. Почти неловко. Так, будто между ними действительно появилась какая-то невидимая граница и он боялся переступить её. Мирослава почувствовала, как его руки на секунду задержались на её плечах, и закрыла глаза. Когда-то он обнимал её совершенно иначе — поднимал на руки, прижимал к себе после соревнований, гладил по голове, когда она плакала. Сейчас же это было короткое, осторожное объятие взрослого мужчины, который любит свою дочь, но больше не знает, как до неё достучаться.

— Береги себя, Мирочка.

— Буду.

Он отпустил её.

Мирослава посмотрела ему в глаза.

— Я вас люблю.

Владимир кивнул.

— Я знаю.

Она ещё несколько секунд стояла перед ним, потом надела пальто и вышла. Дверь закрылась за её спиной тихо, почти бесшумно. Мирослава задержалась на лестничной площадке, глядя на старую металлическую ручку, и впервые за всё утро почувствовала, насколько сильно ей хотелось открыть дверь обратно. Но она не сделала этого. Спустилась вниз, вышла во двор и направилась к Mercedes, стараясь не смотреть на окна. Однако перед тем как сесть в машину, всё-таки подняла голову. Третий этаж. Свет на кухне. Где-то там остались её родители. Мама, которая больше не хотела принимать её подарки. Отец, который обнял её так, словно боялся, что она исчезнет, если сожмёт руки слишком сильно. И дом, который ещё вчера казался ей частью собственной жизни, а сегодня вдруг стал местом, куда она могла только прийти и уйти. Машина тронулась. Мирослава смотрела в окно, пока двор медленно не исчез за поворотом. Она не знала, что именно почувствует, когда вернётся сюда в следующий раз. Не знала, сколько времени пройдёт до следующего разговора. Не знала, станет ли вообще когда-нибудь снова так, как раньше. Но сейчас ей нужно было ехать дальше. Водитель свернул на широкую дорогу, и Москва постепенно изменилась за окном: старые дома уступили место стеклу и бетону, появились большие рекламные экраны, гостиницы, офисные башни, рестораны, автомобили с затемнёнными стёклами. Мирослава достала телефон, проверила рабочую почту, ответила на несколько сообщений и только потом заметила, что всё ещё держит в памяти последнее отцовское «Мирочка». Она заблокировала экран и откинулась на спинку сиденья. Через час она уже была в аэропорту. Всё вокруг было ярким, быстрым и безличным: люди катили чемоданы, на электронных табло менялись номера рейсов, сотрудники аэропорта говорили в рации, кто-то торопливо покупал кофе, кто-то звонил домой, кто-то смеялся, кто-то прощался у стеклянной стены. Мирослава прошла регистрацию почти автоматически, сдала багаж и оказалась в закрытой зоне ожидания. На ней снова было то лицо, которое привыкли видеть окружающие: спокойное, собранное, немного холодное. Никто здесь не знал, что несколько минут назад она стояла у старой квартиры и пыталась не заплакать. Никто не знал, что на кухне остались подарки, которые мать отказалась открыть. Никто не знал, что отец впервые за долгое время обнял её так осторожно, словно не был уверен, что она позволит ему это сделать. Здесь она снова была просто Мирославой Вельской, сотрудницей Воронцова, женщиной с дорогими часами, паспортом в руке и билетом в Нью-Йорк. Она поднялась на борт, заняла место у окна и пристегнула ремень. Когда самолёт начал движение по взлётной полосе, Москва медленно поплыла за иллюминатором. Огни дорог, здания, мосты, тёмные кварталы, бесконечные улицы — всё постепенно уменьшалось, пока не исчезло под облаками. Мирослава несколько минут смотрела вниз, а потом отвернулась. Она открыла ноутбук, попыталась работать, но почти сразу закрыла его. Телефон лежал рядом. Через несколько минут экран коротко загорелся. Пришло сообщение с неизвестного номера. Мирослава машинально открыла его и замерла. Никакого имени. Никакой фотографии. Никакого объяснения. Только одна строка.

неизвестный номер:

«Вы всё ещё носите красную помаду?»

Она перечитала сообщение один раз. Потом второй. Ещё несколько секунд просто смотрела на номер, пытаясь понять, знаком ли он ей. Ничего. Она не ответила. Не стала спрашивать, кто это. Только заблокировала экран и положила телефон лицевой стороной вниз. За иллюминатором самолёт уже летел над плотным слоем облаков, и Москва осталась где-то далеко внизу — вместе со старым двором, качелями, третьим этажом и двумя людьми, которые всё ещё называли её Мирочкой. Мирослава снова открыла ноутбук и заставила себя посмотреть на рабочие документы. Но прежде чем начать читать, она машинально коснулась пальцами губ, будто только теперь вспомнила о красной помаде.