CHAPTER ONE. HOME IS NOT A PLACE.

"Sometimes the longest distance is the one between who you were and who you became."

Мирослава закрыла за собой тяжёлую стеклянную дверь, и шум дорогого офиса остался где-то за спиной, растворившись в безупречно тихом холле башни, где даже шаги звучали приглушённо, словно само здание не позволяло нарушать собственную идеальную атмосферу. Лифт уже давно унёс её вниз, но ощущение чужого взгляда всё ещё неприятно тянулось где-то между лопаток, будто Александр Сергеевич продолжал смотреть вслед даже сквозь десятки этажей, бетон и стекло. Она лишь сильнее запахнула длинную шубу, когда автоматические двери медленно разъехались в стороны, выпуская её в холодный московский вечер. Ноябрь встретил влажным воздухом, пахнущим дождём, мокрым асфальтом и первым снегом, который лениво кружился в свете городских фонарей, не успевая долететь до земли — белые хлопья почти сразу превращались в прозрачные капли, исчезая в чёрных лужах. Перед центральным входом уже ждал знакомый чёрный Mercedes с включёнными фарами, отражавшимися в отполированном граните площади, водитель молча вышел навстречу, раскрыл над ней большой зонт и открыл заднюю дверь автомобиля, привычно кивнув вместо приветствия. Всё происходило настолько автоматически, что Мирослава уже давно перестала замечать подобные мелочи. Ещё несколько лет назад она непременно смутилась бы, если бы кто-то открывал перед ней дверь машины или носил её чемоданы, а теперь подобные жесты стали такой же частью её жизни, как бесконечные перелёты, гостиницы, встречи, расписания и чужие фамилии, которые знала вся страна. Она опустилась на мягкое кожаное сиденье, положила рядом сумку, сняла перчатки и только сейчас позволила себе устало прикрыть глаза. Сегодняшний день начался ещё в Милане. Частный самолёт приземлился в Москве ранним утром, затем были переговоры, благотворительный вечер, документы, встречи, десятки телефонных звонков, кабинет Воронцова и ощущение постоянного напряжения, которое не исчезало рядом с ним никогда. Завтра всё повторится снова. Нью-Йорк. Потом, возможно, ещё один перелёт. Потом снова Москва. Или Милан. Иногда ей казалось, что единственным постоянным местом в её жизни давно стали аэропорты, а настоящим домом — чемодан, который она почти никогда не успевала полностью разобрать. За окном медленно проплывали вечерние улицы центра Москвы, дорогие витрины, рестораны с мягким янтарным светом внутри, люди в длинных пальто, чёрные внедорожники, сияющие небоскрёбы делового квартала, и всё это было настолько привычным, что уже перестало производить впечатление. Мирослава рассеянно смотрела на отражения огней в стекле, ощущая лишь усталость. Иногда ей самой было трудно поверить, что эта жизнь действительно принадлежит ей. Две квартиры. Москва и Нью-Йорк. Машина, о которой ещё пять лет назад она даже не осмелилась бы мечтать. Закрытые мероприятия. Президентские номера в лучших отелях. Частные самолёты. Люди, чьи фамилии ежегодно появлялись в списках Forbes. Она могла купить почти всё, что когда-то считала недостижимым, но чем дороже становилась её жизнь, тем чаще она ловила себя на мысли, что по-настоящему счастливой её это так и не сделало. Машина плавно свернула с широкого проспекта, постепенно оставляя позади стеклянные башни и дорогие кварталы, и Мирослава машинально подняла взгляд. За окном город начал меняться. Исчезли фасады бутиков, огромные экраны и рестораны с припаркованными у входа спорткарами. Их место заняли знакомые улицы, старые магазины, небольшие кофейни, автобусные остановки и пятиэтажные дома, среди которых прошло всё её детство. Где-то совсем рядом находилась школа, в которой она когда-то училась на одни пятёрки, возвращаясь домой с огромным рюкзаком за плечами и гимнастической сумкой в руках. Тогда ей казалось, что вся её жизнь уже расписана на годы вперёд. Художественная гимнастика была не просто увлечением. Она была её миром. Её будущим. Она тренировалась до изнеможения, привозила домой медали, плакала после поражений и снова возвращалась в зал, потому что больше всего на свете мечтала однажды выйти на олимпийский ковёр. А потом всё закончилось слишком быстро. Одна травма перечеркнула годы работы так легко, будто их никогда не существовало. Тогда впервые в жизни Мирослава поняла, что мечты тоже могут умирать. Она долго не знала, чем жить дальше, пока однажды не поймала себя на мысли, что не может перестать смотреть спортивные соревнования, читать интервью, разбирать выступления и писать большие тексты о людях, которыми восхищалась. Именно тогда появилась новая мечта — стать спортивным журналистом. Она хотела рассказывать истории спортсменов так, чтобы их понимали не только болельщики, но и люди, никогда не державшие в руках ни коньков, ни гимнастической ленты. Ей казалось, что эта жизнь обязательно приведёт её обратно в большой спорт. Просто уже с другой стороны. Она и представить тогда не могла, что всё получится совсем иначе. И теперь, возвращаясь в район, где когда-то появилась эта мечта, она ехала не после очередной практики в редакции и не с журналистского задания, а после рабочего дня рядом с человеком, чья жизнь была построена на власти, деньгах и тайнах, о которых никогда не напишут ни в одной газете. И почему-то именно сегодня это ощущалось особенно болезненно.

Чёрный Mercedes плавно свернул с широкой освещённой улицы, где стеклянные фасады новых домов ещё отражали огни вечерней Москвы, и почти сразу оказался среди старых пятиэтажек, словно за несколько секунд пересёк не пару кварталов, а сразу две совершенно разные жизни. Здесь город больше не пытался выглядеть роскошным. Ноябрьский снег лениво кружился под редкими фонарями, но, едва коснувшись холодного асфальта, сразу превращался в воду, оставляя после себя лишь тёмные мокрые пятна на земле. Воздух пах сыростью, старым бетоном и дымом из чьих-то приоткрытых окон, где до сих пор готовили поздний ужин. Почти ничего не изменилось с тех времён, когда Мирослава каждый вечер возвращалась сюда после школы с тяжёлым рюкзаком и огромной спортивной сумкой через плечо, уставшая после многочасовой тренировки по художественной гимнастике. Всё те же деревья, которые тогда казались ей огромными, теперь выглядели ниже, чем острые стеклянные башни делового центра Москвы, всё те же потрескавшиеся дорожки, маленький продуктовый магазин за углом, старая детская площадка, на которой она когда-то проводила летние вечера с друзьями, и тот самый серый пятиэтажный дом с облупившейся штукатуркой, где до сих пор на третьем этаже жили её родители. Только сама Мирослава больше не была частью этого двора. Чёрный Mercedes с идеально чистым кузовом выглядел здесь почти чужим, слишком дорогим, слишком новым, слишком правильным среди машин, которые давно пережили своё лучшее время. Водитель привычно вышел первым, раскрыл над ней большой чёрный зонт и открыл заднюю дверь, словно они остановились не у обычной хрущёвки в спальном районе Москвы, а у входа в пятизвёздочный отель. Мирослава медленно вышла из машины, запахнула длинную тёмную шубу, поправила светлые волосы, которые за долгий день окончательно потеряли идеальную укладку, и несколько секунд молча смотрела на знакомые окна. Сердце почему-то билось чуть быстрее, чем в кабинете Александра Сергеевича. Там всё было просто. Там она знала, что делать, что говорить, когда промолчать, когда уйти. Здесь же каждый приезд становился испытанием, к которому невозможно было подготовиться. Водитель тем временем открыл багажник и осторожно достал несколько больших фирменных пакетов из Милана. Для мамы Мирослава долго выбирала небольшую кожаную сумку глубокого шоколадного цвета, потому что однажды, ещё несколько лет назад, Юля остановилась возле витрины одного бутика и, улыбнувшись, сказала, что такая вещь стоит, наверное, как половина их кухни. Для папы она привезла дорогие классические часы. Не вычурные, не кричащие о своей цене, а именно такие, которые, как ей казалось, идеально подошли бы Владимиру. Она уже несколько дней представляла, как отец сначала будет сердито говорить, что она зря потратила деньги, а потом всё равно несколько часов подряд станет рассматривать подарок, а мама обязательно проведёт ладонью по мягкой коже сумки и тихо улыбнётся. Именно ради таких моментов Мирослава каждый раз везла домой подарки, хотя прекрасно понимала, что родители никогда не просили её об этом. Она взяла пакеты в руки, поблагодарила водителя и уже собиралась идти к подъезду, когда услышала за спиной знакомые голоса. Возле соседнего подъезда стояли две пожилые женщины, которых она знала с самого детства. Когда-то они угощали её конфетами после соревнований, гладили по голове и говорили соседям, какая у Владимира и Юли замечательная дочь растёт. Теперь же их взгляды задержались сначала на дорогой машине, потом на шубе, на сумке, на высоких сапогах и только после этого поднялись к её лицу.

— Мирочка... — удивлённо произнесла Нина Петровна. — Приехала наконец.

— Здравствуйте, Нина Петровна. Здравствуйте, Тамара Ивановна.

— Совсем тебя не узнать, — с лёгкой улыбкой сказала Тамара Ивановна, внимательно рассматривая её с головы до ног. — Такая... красивая стала.

— Спасибо.

— Всё работаешь у своего... большого начальника?

— Да.

— Часто тебя по телевизору показывают.

Мирослава лишь коротко кивнула.

— Мы с Ниной Петровной недавно видели. Всё рядом с ним ходишь.

Она снова кивнула.

— Работа такая.

Женщины переглянулись.

— Сейчас хорошая работа дорого стоит, — негромко сказала Нина Петровна.

— Особенно если рядом оказываются такие люди.

Последняя фраза прозвучала почти доброжелательно, но Мирослава слишком хорошо слышала подобные интонации, чтобы не понять скрытый смысл. Она лишь вежливо улыбнулась, пожелала им хорошего вечера и направилась к подъезду, стараясь не замечать, что обе женщины ещё долго смотрели ей вслед. Старый подъезд встретил её привычным запахом сырости, побелки и пыльных почтовых ящиков, который почему-то до сих пор мгновенно возвращал в детство. Эти бетонные ступени она знала почти наизусть. Когда-то она перепрыгивала через них после удачных соревнований, держа в руках очередную медаль, торопясь показать её родителям. Потом поднималась по ним после школы, обсуждая с мамой контрольные, олимпиады и новые упражнения с лентой. Позже — уже молча, после травмы, впервые понимая, что мечта об Олимпийских играх закончилась раньше, чем успела начаться. А теперь она снова поднималась по тем же самым ступеням, держа в руках пакеты из Милана стоимостью в несколько родительских зарплат, и почему-то чувствовала себя здесь куда менее уверенно, чем несколько минут назад в кабинете человека, которого боялись министры, бизнесмены и владельцы крупнейших компаний страны. За дверью квартиры горел тёплый свет. Мирослава несколько секунд смотрела на знакомый номер, затем медленно нажала на кнопку звонка. Именно этот вечер каждый раз напоминал ей одну простую вещь: иногда сложнее всего войти не в кабинет миллиардера, а в собственный дом.

Дверь открылась почти сразу, и на пороге появилась Юля, ещё в домашней одежде, с собранными на затылке волосами и тем самым выражением лица, которое Мирослава знала с детства: сначала мама всегда смотрела на неё несколько секунд, будто пыталась понять, в каком она настроении, а уже потом улыбалась или начинала расспрашивать о дороге. Только сейчас улыбки не было. Юля задержала взгляд на дочери, на дорогой шубе, на высоких сапогах, на чёрной сумке, на растрепавшихся после долгого дня светлых волосах и особенно на лице, где красная помада уже немного стёрлась, после чего её взгляд медленно опустился на пакеты в руках Мирославы, и на короткое мгновение в глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу, которое почти сразу сменилось усталостью. Мирослава привычно улыбнулась, хотя после разговора с соседками эта улыбка уже не была такой лёгкой, как несколько минут назад. Она переступила порог, сняла сапоги и поставила сумку возле шкафа, после чего сняла шубу и аккуратно повесила её на старую деревянную вешалку, которая стояла здесь ещё с её школьных лет. Это была одна из тех странных вещей, которые никак не сочетались с её нынешней жизнью: дома у неё были гардеробные, автоматический свет, отдельные помещения для обуви и одежды, вещи, которые никогда не соприкасались друг с другом случайно, а здесь всё осталось практически таким же, как десять лет назад. На верхней полке по-прежнему лежали старые шарфы Юли, на крючке висела отцовская куртка, а рядом стояли её собственные школьные кроссовки, которые Мирослава почему-то до сих пор не выбросила, хотя давно уже не могла вспомнить, когда надевала их в последний раз. Она взяла пакеты и прошла дальше в квартиру, чувствуя знакомый запах домашней еды, стирального порошка и чего-то тёплого, почти невозможно объяснимого словами, что всегда существовало только здесь. За кухонным столом сидел Владимир. Он поднял голову, увидел дочь и на несколько секунд просто застыл, словно не ожидал, что она действительно приедет сегодня. Мирослава посмотрела на него и вдруг почувствовала почти детское желание просто подойти и обнять его, но остановилась, потому что между ними за последние месяцы появилось слишком много недосказанного. Она поставила пакеты на стол и постаралась улыбнуться так, как улыбалась когда-то после соревнований, когда возвращалась домой с медалью и ждала, пока отец первым спросит, какое место она заняла.

— Я вам кое-что привезла, — сказала Мирослава, поставив пакеты рядом со столом.

Юля даже не посмотрела на них.

— Не надо, — сказала мать, тихо, но настолько твёрдо, что Мирослава на секунду замерла.

— Я просто хотела сделать вам подарок, — сказала Мирослава, и на её лице появилось настоящее недоумение. Она медленно выдохнула, посмотрела сначала на мать, потом на отца и снова на пакеты, словно не могла понять, почему то, что ещё несколько минут назад казалось ей хорошей идеей, вдруг стало чем-то неправильным.

Владимир даже не поднял головы.

— Забери их, — сказал отец, и голос его был настолько тихим, что Мирослава почти сразу поняла: он говорит это не из злости.

Она посмотрела на него несколько секунд, потом снова на пакеты, после чего медленно убрала руки со стола и выпрямилась. В квартире стало очень тихо. За окном едва слышно шуршал мокрый снег, где-то в соседнем подъезде хлопнула дверь, а на кухне продолжали тикать старые часы, которые Мирослава помнила ещё с детства. Ей вдруг стало странно от того, насколько всё вокруг осталось прежним и насколько сильно изменилась она сама. Ещё несколько лет назад она могла прийти сюда после тренировки, бросить спортивную сумку в коридоре, босиком пройти на кухню и открыть холодильник, не спрашивая разрешения, а мама могла отругать её за то, что она опять оставила волосы после душа мокрыми. Отец мог сидеть за этим же столом и читать новости, иногда поднимая глаза, чтобы спросить, как прошла тренировка. Тогда Мирослава была уверена, что знает, какой будет её жизнь. Сначала художественная гимнастика, соревнования, медали, сборы, когда-нибудь Олимпийские игры, о которых она могла говорить часами, а если спорт не сложится — журналистика, спортивная журналистика, репортажи с тех же самых Олимпиад, только уже с другой стороны. Она представляла себе аккредитацию на груди, микрофон в руке, ледовые арены, огромные стадионы, спортсменов, интервью и чувство, что она всё равно осталась внутри того мира, который любила с детства. Потом случилась травма, и всё это закончилось гораздо быстрее, чем она была готова принять. Но учёбу она не бросила. Наоборот, будто пытаясь доказать самой себе, что потеря одного будущего не означает потерю всех остальных, она училась ещё усерднее, закончила школу с красным аттестатом, поступила туда, куда хотела, и долго верила, что постепенно построит новую жизнь сама. Она действительно построила её — только совсем не ту, которую когда-то представляла. Теперь у неё были квартиры в разных городах, дорогая одежда, машины с водителями, перелёты бизнес-джетами, закрытые рестораны, номера в отелях, встречи с людьми, чьи фамилии ежедневно появлялись в финансовых новостях, и доступ к информации, которой не было почти ни у кого. Она могла за один вечер оказаться в Милане, утром проснуться в Нью-Йорке, а вечером сидеть за столом с человеком, которого раньше видела только на экране. Её жизнь выглядела безупречно со стороны. Настолько безупречно, что люди начинали придумывать ей другую жизнь, потому что настоящая казалась им слишком сложной, чтобы в неё поверить. И сейчас Мирослава стояла в маленькой кухне своих родителей, смотрела на дорогие пакеты, которые они отказывались даже открыть, и впервые за долгое время чувствовала себя не успешной женщиной, самостоятельно построившей себе будущее, а той самой девочкой, которая когда-то приносила домой медали и ждала, когда отец скажет, что она молодец.

— Мам, пап, это просто подарки, — сказала она тише. — Я не понимаю, почему вы даже посмотреть на них не хотите.

Юля наконец подняла глаза.

— Потому что я не хочу принимать деньги, которые заработаны неизвестно как.

Мирослава несколько секунд молчала, пытаясь сохранить спокойствие.

— Они заработаны моей работой.

— Работой у Воронцова?

— Да.

Юля тяжело выдохнула и отвернулась, будто ей было физически неприятно продолжать этот разговор.

— Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны?

— Мне всё равно, как это выглядит со стороны.

— А нам нет, — ответила Юля, уже заметно повышая голос. — Нам не всё равно.

Мирослава посмотрела на отца, но Владимир по-прежнему молчал. Он сидел, сцепив руки перед собой, и смотрел куда-то в стол, будто надеялся переждать этот разговор. Мирослава знала его слишком хорошо, чтобы не понимать: отец не хотел слышать то, о чём говорила мать. Не хотел даже приближаться к этой теме. Для него мысль о том, что его маленькая дочь может быть связана с мужчиной возраста самого отца, была настолько невыносимой, что он предпочитал молчать, лишь бы не услышать от неё подтверждения собственным страхам. Юля же, наоборот, уже не могла остановиться. За несколько месяцев молчания в ней накопилось слишком много тревоги, обиды и стыда, который на самом деле принадлежал не Мирославе, а всему тому, что люди говорили о ней.

— Мы тебя другой растили, — сказала Юля, и глаза её снова наполнились слезами. — Я не понимаю, когда всё это началось. Ты была совсем другой девочкой.

Мирослава медленно опустила взгляд.

— Я не изменилась настолько, насколько вы думаете.

— Ты приезжаешь домой на машине, которая стоит целое состояние. Ты носишь вещи, которые стоят больше нашей квартиры. Ты постоянно рядом с мужчиной, о котором половина страны боится даже говорить вслух. Ты исчезаешь на недели, прилетаешь из Милана, завтра снова улетаешь в Нью-Йорк... И ты хочешь, чтобы я просто поверила, что это всё исключительно работа?

— Да, — ответила Мирослава. — Именно этого я и хочу.

Юля замолчала. Мирослава почувствовала, как внутри постепенно поднимается раздражение, но вместе с ним приходило и другое — усталость. Не от работы, не от перелётов и даже не от Воронцова. От необходимости каждый раз доказывать людям, которые должны были знать её лучше всех, что она всё ещё остаётся собой.

— Ваше дело — верить мне или нет, — сказала Мирослава, глядя сначала на мать, а потом на отца. — Но я делаю всё это не ради него. И не ради этой жизни. Я работаю. Я зарабатываю. Я стараюсь сделать так, чтобы у меня было нормальное будущее. И да, я покупаю вам подарки, потому что могу себе это позволить и потому что хочу вас порадовать. Если вы думаете обо мне что-то другое — это уже не моя вина.

Владимир поднял на неё глаза. В них не было злости, только глубокая усталость и боль человека, который никак не мог совместить в голове две совершенно разные версии своей дочери: ту, которую он помнил, и ту, которая сейчас стояла перед ним в дорогой одежде посреди маленькой кухни.

— Мирочка... — тихо произнёс он, но дальше ничего не сказал.

Она ждала продолжения, однако его не последовало. Владимир только опустил глаза, и Мирослава вдруг поняла, что он не может. Просто не может произнести то, что хочет спросить. Она почувствовала, как внутри что-то окончательно оборвалось, и вместо того чтобы снова спорить, молча взяла со стола свою сумку. Она ещё несколько секунд стояла в прихожей, глядя на старую дверь квартиры, за которой прошло всё её детство, а потом надела шубу и вышла, не сказав больше ни слова. Холодный воздух ударил в лицо почти сразу. Ноябрьский снег всё ещё падал на Москву, превращаясь в воду ещё до того, как успевал коснуться земли. Мирослава медленно спустилась по знакомым ступеням и вышла во двор, где когда-то могла проводить часы, не думая о том, сколько стоит её одежда, кто сидит в соседней машине и что о ней напишут завтра. Она прошла мимо старого подъезда, мимо детской площадки, мимо деревьев, которые в детстве казались ей огромными, и остановилась возле тех самых качелей, на которых когда-то сидела после тренировок, мечтая о будущем. Мирослава провела рукой по холодной металлической цепи, затем села, медленно оттолкнулась ногой от мокрого асфальта и посмотрела на окна своей квартиры. Где-то там остались её родители, её прошлое, её детство и всё то, что она когда-то считала самым надёжным в своей жизни. А здесь, под слабым светом старого фонаря, сидела уже совсем другая Мирослава — двадцатиоднолетняя Мирослава Владимировна Вельская, которая успела получить почти всё, о чём её сверстники могли только мечтать, и одновременно потерять то, что нельзя было купить ни за какие деньги.