PROLOGUE. THE MAN BEHIND THE GLASS.

"Luxury can hide almost anything. Fear is harder to conceal."

Москва тонула в ноябрьском дожде, и с высоты сорокового этажа город выглядел почти ненастоящим: чёрная река прорезала ночные улицы, мокрый асфальт отражал фары дорогих автомобилей, а многочисленные окна небоскрёбов горели отдельными золотыми прямоугольниками, будто в каждом из них происходила своя маленькая жизнь, о которой никогда не узнают те, кто смотрит на неё снизу. За панорамными окнами кабинета Александра Сергеевича Воронцова дождевые капли медленно стекали по стеклу, и от этого Москва казалась размытой, далёкой и совершенно безмолвной, хотя внизу продолжалась её обычная ночная жизнь. Здесь же было тихо. Настолько тихо, что Мирослава слышала негромкий звук стрелки дорогих часов на стене и едва уловимый звон льда о хрусталь, когда Воронцов медленно вращал в руке стакан с виски. Его кабинет занимал почти столько же пространства, сколько вся квартира её родителей, и это сравнение когда-то казалось ей абсурдным, а теперь стало настолько привычным, что она почти перестала замечать огромный стол из тёмного дерева, чёрный мрамор под ногами, картины, стоимость которых ей даже не хотелось представлять, мягкий свет скрытых ламп и бар в дальнем углу, где каждая бутылка стояла на своём месте. На краю стола лежали его часы из белого золота — вещь, которую он снял с запястья перед тем, как налить себе второй стакан, и которую Мирослава однажды совершенно случайно увидела в каталоге: их цена была выше стоимости нескольких московских квартир. Воронцов не выглядел человеком, способным задумываться о таких цифрах. Для него они были просто цифрами. Для неё — напоминанием о том, насколько далеко за последние два с половиной года ушла её жизнь от той, которую она когда-то представляла. Она стояла напротив его стола с планшетом в руках и старалась думать только о работе, хотя после почти целого дня перелётов, встреч и звонков хотелось лишь снять обувь, убрать волосы с лица и оказаться в своей квартире, где никто не будет спрашивать, где она была, с кем говорила и почему снова должна лететь через океан. Утром она выглядела безупречно, но к вечеру идеальная укладка превратилась в мягкие растрепавшиеся волны, несколько светлых прядей выбились у висков, а красная помада немного стёрлась в уголках губ. Белая хлопковая рубашка, которая на первый взгляд казалась почти обычной, теперь слегка помялась на талии, открывая тонкую чёрную кружевную лямку под ней; короткая тёмная юбка и высокие сапоги делали её образ строгим, но одновременно слишком заметным для человека, который весь день провёл в переговорах. На тонких мочках поблёскивали золотые серьги, на запястье были дорогие часы, купленные несколько лет назад после первой большой премии, а рядом с дверью стояла её чёрная сумка, которую Мирослава когда-то приобрела сама, впервые позволив себе потратить на вещь сумму, за которую раньше несколько месяцев откладывала бы деньги. Теперь всё это выглядело естественно. Она привыкла к дорогим отелям, частным самолётам, ресторанам, закрытым вечеринкам, водителям и людям, которые могли одним телефонным звонком изменить чужую карьеру. Но внутри она всё ещё оставалась той же Мирославой, которая когда-то приносила домой медали по художественной гимнастике и говорила родителям, что однажды будет спортивным журналистом.

— Завтра в восемь утра звонок с Нью-Йорком, — произнесла она, пролистывая расписание на планшете и стараясь не смотреть на Воронцова. — В десять тридцать встреча с юристами, в тринадцать сорок вылет, вечером ужин с представителями фонда, после него гостиница. На следующий день—

— Вы сегодня особенно красивая, — перебил он совершенно спокойно, даже не пытаясь сделать вид, будто её расписание представляет для него больший интерес, чем она сама.

Мирослава на секунду замолчала, затем подняла взгляд от экрана и встретилась с ним глазами.

— Спасибо, Александр Сергеевич, — ответила она ровно, хотя внутри сразу возникло знакомое раздражение. Она давно научилась не показывать его, потому что любое проявление недовольства рядом с Воронцовым он воспринимал не как просьбу остановиться, а как повод продолжить разговор. Он смотрел на неё поверх края стакана, и в его лице было то самое неприятное спокойствие, которое Мирослава ненавидела больше всего. Воронцов никогда не выглядел пьяным в привычном смысле этого слова: голос оставался ровным, движения — точными, взгляд — ясным, но несколько глотков виски словно снимали с него ту тонкую границу, которую он обычно всё-таки соблюдал. Он поставил стакан на стол, поднялся и медленно обошёл его, и Мирослава сразу поняла, что продолжать читать расписание бессмысленно. Она осталась стоять на месте, лишь немного сильнее сжав пальцы вокруг планшета, наблюдая, как он подходит ближе. Воронцов остановился перед ней настолько близко, что обычная деловая дистанция исчезла полностью, и Мирослава почувствовала запах его дорогого парфюма, смешанный с виски. Она не отступила сразу — скорее по привычке, чем из смелости, — но взгляд её стал холоднее.

— Вам очень идёт красная помада, — сказал Воронцов, чуть склонив голову, внимательно разглядывая её лицо. — Особенно когда вы устали.

— Я хотела закончить расписание, — спокойно ответила Мирослава, не улыбнувшись.

— Расписание подождёт.

— Оно уже несколько раз ждало.

Воронцов усмехнулся и поднял руку, словно собирался поправить выбившуюся прядь её волос, но Мирослава сама убрала её за плечо, не позволив ему коснуться лица. Он задержал на ней взгляд, а затем всё-таки коснулся её волос у плеча, медленно проведя пальцами по одной из прядей. Мирослава мгновенно напряглась и чуть отстранилась, после чего его рука опустилась.

— Александр Сергеевич.

— Что?

— Не надо.

Он несколько секунд молча смотрел на неё, будто оценивал не слова, а то, насколько далеко она готова зайти, если он не остановится. Мирослава знала этот взгляд. Знала его слишком хорошо. За два с половиной года она научилась понимать Воронцова по едва заметным изменениям выражения лица, по тому, как он ставил стакан на стол, как поправлял рукав пиджака, как долго смотрел на человека перед тем, как сказать что-то действительно важное. Она знала его привычки, его расписание, его любимые рестораны и отели, номера автомобилей, коды сейфов и места, где он хранил документы. Знала, где в кабинете лежал пистолет. Знала, кто приезжает к нему после полуночи и кто никогда не должен попадаться ему на глаза. Знала, когда он летит в Нью-Йорк, когда возвращается в Москву и в каком отеле остановится в Милане через две недели. И именно поэтому Воронцов доверял ей больше, чем почти всем людям вокруг себя. Иногда это доверие казалось ей привилегией. Иногда — ловушкой.

— Вы меня боитесь? — спросил он наконец, чуть прищурившись.

— Нет.

— Тогда почему вы от меня отстраняетесь?

Мирослава несколько секунд смотрела ему прямо в глаза, прежде чем ответить.

— Потому что мне неприятно, когда нарушают моё личное пространство.

Воронцов едва заметно улыбнулся, но больше не приблизился. Он развернулся, вернулся к столу и снова взял стакан, словно несколько секунд назад между ними вообще ничего не произошло.

— Завтра летите со мной, — произнёс он, садясь в кресло и устраивая стакан на столе рядом с документами. — Нью-Йорк.

— Я знаю.

— После Нью-Йорка, возможно, Милан.

— Это уже внесено в календарь.

— Разумеется, внесено.

Мирослава выключила экран планшета и убрала его в сумку. Она почувствовала, как напряжение понемногу отпускает плечи, но полностью расслабиться всё равно не могла. С Воронцовым нельзя было расслабляться. Никогда. Он мог говорить с ней совершенно спокойно, обсуждать благотворительный фонд, новый контракт или завтрашний рейс, а через минуту напомнить одним взглядом, насколько сильно отличается его положение от её собственного. Мирослава была успешной, обеспеченной, самостоятельной, у неё были квартиры в Москве и Нью-Йорке, автомобиль, деньги, дорогие вещи и возможность в любой момент купить билет практически в любую точку мира. Но всё это появилось благодаря работе, которую она сама до сих пор не могла объяснить родителям. Они знали только, что их дочь работает личным директором миллиардера, постоянно летает с ним по миру, бывает на закрытых ужинах, появляется рядом с ним на мероприятиях и знает о его жизни слишком много. Для них этого было достаточно, чтобы сделать собственные выводы.

— Если больше ничего нет, я поеду домой, — сказала Мирослава, забирая со стола телефон.

Воронцов поднял глаза от документов.

— Конечно.

Она уже собиралась уйти, когда он снова заговорил.

— Мирослава.

Она остановилась у двери и обернулась.

— Да?

— Завтра без опозданий.

— Я никогда не опаздываю.

— Поэтому я и доверяю вам.

На этот раз Мирослава ничего не ответила. Она только коротко кивнула, сняла с вешалки свою шубу и накинула её на плечи, поправляя воротник. Длинные волосы скользнули по тёмному меху, красная помада в отражении стеклянной двери выглядела почти слишком яркой после нескольких часов в холодном свете офиса. Воронцов смотрел ей вслед, пока она открывала дверь, и Мирослава почувствовала этот взгляд уже в коридоре. Она не обернулась. Только когда двери лифта закрылись перед её лицом, она позволила себе медленно выдохнуть и на несколько секунд прикрыла глаза. Телефон завибрировал почти сразу, и на экране появилось сообщение от матери.

мамочка:
ты сегодня приедешь?

Мирослава посмотрела на экран, провела большим пальцем по клавиатуре и написала:

мирослава:
да.
скоро буду.

Она убрала телефон в сумку, когда двери лифта открылись на первом этаже. За стеклянным входом её уже ждала машина, чёрная и блестящая от дождя, водитель вышел навстречу и открыл дверь, прикрыв её зонтом от ливня. Мирослава быстро прошла по мокрому тротуару, села на заднее сиденье и закрыла за собой дверь. Москва за окном снова превратилась в размытую картину из огней, дождя и отражений, а высотка Воронцова осталась позади. Она смотрела на город и впервые за весь день позволила себе устало откинуться на сиденье, не думая о завтрашнем рейсе, встречах, расписании или очередном вечере рядом с человеком, которого ей приходилось терпеть. Сегодня она ехала домой. В Москву, в обычную квартиру своих родителей, где всё было совсем не похоже на этот кабинет, где не было панорамных окон, частных самолётов и бутылок виски стоимостью в несколько тысяч долларов, где её мать всё ещё хранила старые фотографии с соревнований, а отец до сих пор называл её своей девочкой. Мирослава ещё не знала, что именно там, среди привычных стен и людей, которые знали её задолго до всей этой роскоши, ей снова придётся столкнуться с вопросом, от которого она столько лет пыталась убежать: кем она стала за эти два с половиной года.